— Весна не за горами, а я теперь человек свободный. Когда пригреет, на Крутояровские озера подамся. Птицы там бывает видимо-невидимо.
— А вы, видимо, охотник настоящий, — доброжелательно заметил Толя, показывая на разложенные на столе охотничьи принадлежности.
— Ну какой там настоящий. Во мне вообще ничего настоящего нет.
— Ну-ну, что это вы так? А я ведь к вам по важному делу, Степан Кириллович.
— А что ко мне могут быть за дела? Никаких важных дел к Корягину теперь быть не может. Был Корягин и кончился, нет Корягина. Беспартийный и притом же уголовно наказанный элемент.
— И опять вы, между прочим, зря так. Корягин еще не кончился, и Корягин докажет, что и кто он есть. Если, конечно, захочет этого… А дело у нас к вам, Степан Кириллович, вот какое…
Корягин вдруг прервал его:
— Подожди малость. Раз разговор о важном, то и вести его надо серьезно. Не на голодный желудок. Давай перекусим чего-нибудь.
— Спасибо, я обедал.
— Зато я не обедал. Погоди, я дочь покличу, она нам живо соберет.
И Корягин тяжелой, шаркающей походкой вышел в сени. Было слышно, как он окликнул Зину. Она, видимо, делала что-то во дворе по хозяйству и ответила издалека:
— Сейчас приду.
— Вот теперь я тебя слушаю, — проговорил Корягин, входя обратно в избу.
…Корягин переживал свое падение молча. Когда его нещадно ругал Курганов, обещая отдать под суд, он в эту угрозу не очень верил. Однако, когда в Алешино приехал следователь, Корягин понял, что слова Курганова — не простая угроза.
Он метнулся в Приозерск к Никодимову.
Прокурор, отведя глаза в сторону, мрачно процедил:
— Знаешь, Корягин, ты не обижайся, но я вынужден… Курганов на меня и так сентябрем смотрит… Что могу — помогу, но не очень-то надейся, подключай всех, кого можешь…
Подключай… Ведь все хороши, когда у тебя хорошо. А как тучи над Корягиным сгустились, так никого не сыщешь. Когда он позвонил Удачину, тот ничего другого не нашел, как посоветовать:
— Знаешь, уезжал бы ты куда-нибудь. Давай я приятелям в область позвоню, пусть тебе помогут устроиться.
«Уехать? Сказал тоже. А дом? А дочь? Да и вообще, почему я должен уехать?»
А Мякотин еще больше удивил Корягина. Иван Петрович долго слушал его сбивчивый, невнятный разговор и вдруг довольно резко остановил:
— Знаешь, Корягин, хватит. Всему приходит конец. Пришел он и для твоих художеств. Ничего я сделать для тебя не могу, да и не буду. Возьмись сам за ум. Пора уж.
В этот момент у Корягина появилась мысль, что, пожалуй, действительно он, Корягин, многое делал не то и не так. Но мысль эта держалась у него очень недолго. Обида, оскорбленное самолюбие были сильнее здравого смысла. Ею, этой обидой, он был полон до сих пор. Да и как было не обижаться? Совсем недавно в колхозе ничего не делалось без его согласия или одобрения. В районе его тоже уважали. Многие даже заискивали. Председатель крупного колхоза, у руководства в почете. А сейчас все, решительно все изменилось. И почему? Неужели два-три каких-то паршивых бычка или десяток гусей дороже Степана Корягина? На работу он не ходил, с людьми не встречался. Лишь немногословный разговор с дочерью да мысли, тяжелые, мрачные, — вот и все, чем жил он все это время.
О дочери Корягин думал сейчас особенно много. Она была очень внимательна к нему, понимая его состояние. Но поставила твердое условие — не пить. «Иначе уйду». И сказала это так твердо, так решительно, что Корягин понял — дочь не шутит. Ее бледное лицо с синими полукружиями под глазами, апатичность и вялость в разговоре, в движениях все больше и больше беспокоили Степана Кирилловича. Он понимал, что причин для такого состояния у Зины достаточно. «Переживает за меня, сохнет по своему Крылову…» В глубине души Корягин постепенно приходил к выводу, что ему уже не переломить характера Зины и, пожалуй, не следует так упорно мешать ей строить свою жизнь. Но все это было только в мыслях и пока где-то очень глубоко.
Приход Толи Рощина сначала удивил и озадачил Корягина, а потом обрадовал. В душе робким огоньком затеплилась далекая, неясная надежда.
— Так какое же у тебя, Рощин, дело ко мне? — усевшись за стол и широко расставив локти, спросил Корягин.
— Дело, Степан Кириллович, вот какое. Снаряжаем мы комсомольский отряд в Шарью, в Костромскую область, на заготовку леса. Большую лесосеку району дали. Триста человек едет. Нужен нам в этот отряд начальник, человек, хорошо знающий лес, работу в лесу, ну, хозяин настоящий. А вы ведь на лесозаготовках-то работали, и немало.
— Пришлось, пришлось. Это верно. И Шарью знаем, и Мантурово, и многие другие места.