— Михаил Сергеевич, что случилось? Я же думал, все закончилось. А тут опять — Алешино, Пухов, Звонов. И вызов-то к самому Ширяеву.
Курганов вздохнул.
— Кому-то понадобилось вернуться ко всему этому. Но ты не робей, держись.
Кабинет Ширяева был большой, светлый, отделанный голубоватым линкрустом с дубовыми раскладками. За массивным полированным столом с зеленым сукном сидел хозяин кабинета. Озеров десятки раз видел его фотографию в газетах, но никогда не думал, что он такой невзрачный, с желтовато-бледным, бугристым лицом.
По обеим сторонам стола сидело еще четыре-пять человек. Все они молчали, сосредоточенно изучая какие-то бумаги, лежавшие перед ними.
Ширяев снял очки в тонкой металлической оправе (такие очки раньше носили сельские учителя) и дребезжащим тенорком проговорил:
— Докладывай, милок.
Из-за стола поднялся партследователь, что беседовал с Озеровым, и, раскрыв пухлую папку, начал говорить.
Озеров был уже не молодым человеком, в жизни он кое-что видел. Работа газетчика не раз сталкивала его с неожиданными фактами, событиями и людьми. Немалую школу он прошел и за этот год в Приозерье и Березовке.
И все же, когда слушал, как о нем докладывали Ширяеву, — растерялся. Удивительно, как по-разному можно расценивать одни и те же факты, какое различное толкование могут придать люди, одним и тем же обстоятельствам.
Была слабой, не острой газета? Да, Озерова критиковали за это. Но здесь звучали другие слова. Озеров, оказывается, уводил газету от нужных тем, снижал ее боеспособность, мешал мобилизации масс… Поездка в Алешино? Да, был опрометчивый поступок в чайной, когда Николай купил для своих собеседников по рюмке водки. Но, оказывается, это были методы «желтой прессы», разложение и скатывание по наклонной плоскости. Семейная неувязка? Какая же неувязка, если Озеров просто-напросто ловелас, бросил жену в Москве, а сам вьется вокруг молодых агрономш и колхозниц…
Озеров несколько раз вставал, хотел вмешаться в этот поток обидных и злых слов, но Ширяев каждый раз сдерживал его.
— Сиди, сиди, милок, объяснишь потом.
Но главное докладывающий оставил напоследок. Оказывается, у Озерова гнилое нутро, и даже с антисоветским душком. Разве не об этом свидетельствует заявление Пухова?
— Но сам-то Пухов исключен из партии, — не выдержав, проговорил Озеров.
Докладчик невозмутимо ответил:
— Знаем. Но это ничуть не умаляет вашей вины. Наоборот. Свои сомнения по поводу колхозного строя вы ему высказали? Высказали. Это факт и это главное. Ну, а по поводу связей Озерова с неким Звоновым, которым занимаются сейчас соответствующие органы, докладывать не буду, псе материалы, товарищ Ширяев, у вас.
— Да, да. Мы это знаем, — проскрипел Ширяев.
Устремив на Озерова белесоватые старческие глаза, он бросил ему:
— Ну, милок, рассказывай, все рассказывай…
— Что рассказывать, товарищ Ширяев? О чем?
— Как это о чем? По существу.
— А по существу ничего не было.
Ширяев поднял голову, глаза его вспыхнули гневом:
— Было — не было, а рассказывай. И не забывай, где находишься…
Через полчаса Николай вышел, а Курганова оставили. Постукивая сухими, желтоватыми костяшками пальцев по пряжке широкого армейского ремня, Ширяев долго сверлил Михаила Сергеевича подозрительным взглядом.
— Ну, а что скажет секретарь райкома? Как же вы могли его в партии оставить?
— Я считаю, что мы решили вопрос правильно. Озеров хороший, честный коммунист.
— Так, так. Очень ты занятно рассуждаешь, милок. Очень занятно. Газету он вам угробил, пьяница, с антисоветчиками валандается, а по-вашему — хороший? Откуда у тебя эта беспринципщина?
— Я не вижу здесь никакой беспринципщины.
— Вот как? А защищать таких молодчиков, брать их под райкомовское крылышко? Ведь вы даже представителям госбезопасности от ворот поворот дали. Шум подняли такой, что в Москве и то было слышно.
— И оказались правы. Скажу больше. Со Звоновым тоже, по всей вероятности, произошла ошибка. И уверен — в ней тоже разберутся. Иначе зря бы сидел человек.
— Как знать, как знать.
— Что касается Озерова, я лично разбирался во всех его грехах. Это честный, вполне проверенный работник.
Ширяев долго молча смотрел перед собой и, вздохнув, протянул:
— Эх, милок, милок. — Потом сухо бросил: — Заседание окончено. Вы можете быть свободны…
Из здания партколлегии Озеров и Курганов вышли поздно вечером. Москва искрилась вечерними огнями. По тротуарам шли редкие прохожие. Только поток машин от площади Дзержинского к проспекту Маркса двигался почти непрерывно, бортовые фонари машин алели на магистрали беспрерывными движущимися гирляндами.