С того момента, как Вика приехала и сообщила, где находится Тошка, они не обменялись и парой фраз. Они ждали.
Анна смотрела на бескровное лицо Сони и думала о том, что было бы с ней, если бы ее сын… Но у нее не было сына. И дочери. И не было надежды. «Ты можешь сколько угодно обвинять в этом Софью, но легче тебе не станет, поверь», – говорила ей Агнесса, держа ее руки в своих. Анна чувствовала, как из сухих твердых ладоней бабушки перетекает к ней некая жизненная сила, успокаивающая и дающая мудрость. «Ты можешь ее ненавидеть, но эта ненависть в конечном итоге съест тебя, выпьет из тебя все соки, и ты превратишься в озлобленное существо, все мысли которого направлены на одно желание – отомстить», – продолжала Агнесса. «Бабушка, как жить без любви? Без детей? Неужели у меня не будет ни одного счастливого дня?» – «Это зависит от того, как ты сама будешь относиться к своей жизни. Если не можешь победить обстоятельства, прими их. Оглянись, ты можешь помочь другим», – настаивала Агнесса. «Я?!» – «Ты. Бог дает тебе выбор: либо жить и умереть в злобе, либо прожить жизнь, даря любовь другим. Там, на небесах, важно лишь то, сколько энергии любви ты накопила за свою земную жизнь. А злобой питаются совсем другие силы, девочка, сама знаешь». Анна верила ей, верила безоговорочно, даже когда боль и отчаяние затмевали сознание…
«А бабушка была права. Я могла бы закончить свои дни, как Косова», – решила она.
Вика, наконец, устав от бесполезных метаний по комнате, примостилась на стул возле компьютерного стола. Она поймала себя на мысли, что невольно рассматривает задумавшуюся о чем-то Анну. «Какое лицо у нее необычное. Словно светится изнутри. Когда смотришь на нее, даже мысли о ее причастности к чему-то плохому, а тем более преступному, не возникает. В ней что-то есть от Агнессы. То, как смотрит. Словно знает о тебе все. И все понимает и прощает, что не так. Но жалости она точно не вызывает», – подумала она, покосившись на палку рядом с креслом Анны.
Первым зазвонил мобильный Софьи.
– Да? Леонид Иванович? Нашли? Отвезли в первую детскую? Что с ним? Просто спит? Конечно, нужно, чтобы врач осмотрел, я понимаю. Я приеду, сейчас же! Хорошо, дождусь Гордея. – Софья облегченно заплакала…
Татьяна Сердюк, в прошлом Танька Косова, в бессильной злобе смотрела в больничный потолок. Она уже сосчитала все трещины, количеством двадцать одна, две вмятины, три лампы в светильнике, четыре пожарных датчика. Скосила глаза направо. Дверь и умывальник. Налево – уличное окно с решеткой и возле него обшарпанный стол. Прямо она старалась не смотреть. Там находилось огромное окно, почти во всю стену. А за стеклом двигались люди. В форменной одежде. Медсестра в белом халате и мент в кителе. Молоденький сержант что-то говорил девушке, склонившись к самому уху. Девушка улыбалась. А ей, Таньке Косовой, оставалось лишь задыхаться от злобы и зависти, проклиная свое, ставшим вновь непослушным, тело.