Мишель. И разбогатеем. Тогда у нас будет свой дом.
Мадлен. Квартира, Мишель. Почему ты всегда говоришь — дом?
Мишель. У нас говорят — дом. Наш дом, в нашем доме.
Мадлен (смеясь). Не-ве-ро-ятно.
Мишель. Но факт! Послушай! Когда у нас будет свой дом, и, если ты будешь мешать моему беспорядку, я украду тебя, запру, заставлю жить в нашем таборе, в моей комнате, среди грязного белья и галстуков в кувшине с водой.
Мадлен. За пять минут твоя комната будет прибрана.
Мишель. Ты просто дьявол. Переплетная мастерская въехала бы в мою комнату, или эта комната поднялась бы наверх! За мной вещи следуют, как кошки. А вот как у тебя получается?
Мадлен. Порядок! Либо чувство порядка есть, либо его нет.
Мишель обнаружил свои носки, Мадлен сидела на них.
Мишель. Смотри, где я нашел носки. А ведь я был уверен, что снял их в ванной комнате.
Мадлен. Ты их снял в гостиной.
Мишель. (надевая носки). В гостиной? В нашем доме понятие «гостиная» невозможно. Трагедии разыгрываются в комнате Софи. Это место преступления. Когда споры разгораются, соседи тети Лео стучат в стену. Все кричат: «Чур меня!». Перемирия, мирные договора, грозовые затишья — все это происходит в призрачной столовой, своего рода зале ожидания, пустом помещении, где приходящая прислуга время от времени натирает воском стол, очень уродливый, очень тяжелый и очень неудобный.
Мадлен. И твой отец терпит.
Мишель. Папа?!. Папа убежден, что изобретает чудеса. На самом деле он занят усовершенствованием подводного ружья системы «Ле-Приер». Хочет сконструировать ружье, стреляющее пулями. Я не шучу. Для папы Жюль Верн — это классик. Он на десять лет моложе меня.
Мадлен. А твоя мать?
Мишель. Когда я был маленький, я хотел жениться на маме. Папа мне говорил: «Ты еще молод», А я ему отвечал: «Я дождусь, пока буду на десять лет ее старше».
Мадлен (растроганно). Любовь моя…
Мишель. Прости, что я морочу тебе голову рассказами о своих. Пойми меня — пока я им во всем не признался, я не смел рассказывать тебе о них. Там я скрывал твое существование, Ну и, конечно, здесь тоже был смущен, скован, а так как я очень глуп, то предпочитал с тобой об этом не говорить. Теперь же я выбалтываю все, что у меня накопилось.
Мадлен. У тебя всегда такие хорошие порывы! Конечно, ты не мог выдавать здесь свой табор, если дома молчал о нашей любви.
Мишель. Софи вела себя великолепно. И папа тоже, и тетя Лео. Все вели себя молодцом.
Мадлен. Но началось трагично.
Мишель. Маме послышалось, что лифт остановился на нашей площадке, она забыла выпить сахарную воду после инсулина и чуть не умерла. Живи ты у нас — всего этого не произошло бы.
Мадлен. У меня диплом медицинской сестры. Как это все позволяют маме самой делать уколы?
Мишель. А что?
Жест Мадлен.
Мишель. Табор был в смятении, а я заявился с видом именинника. Конечно, сначала все было встречено трагически. Мама порывалась вызвать полицию, чтобы меня арестовали.
Мадлен. Полицию? Это зачем?
Мишель. Таков уж ее стиль, стиль маминой комнаты.
Мадлен. Это…
Мишель и Мадлен (вместе). Не-ве-ро-ятно!
Мадлен (смеясь). А кто виноват, Мишель?
Мишель. Я, ты. Разве мог я не остаться у тебя эту ночь! А на следующий день… на следующий день…
Мадлен (передразнивая его и снимая его ногу с сиденья стула). На следующий день… на следующий день… ты боялся.
Мишель. Точно.
Мадлен. Я сто раз тебе говорил: позвони домой.
Мишель. Только не говори об этом при маме — о, царица бестактности!
Мадлен. Ты бы уже лучше молчал — у тебя что ни слово, то промах.
Мишель. Что верно, то верно.
Мадлен. Это я и люблю в тебе, дурачок. Ты совсем не умеешь лгать.
Мишель. Слишком сложное занятие.
Мадлен. Я ненавижу ложь. От малейшей неправды я просто заболеваю. Я понимаю, что иногда приходится молчать или как-то устраиваться, чтобы не причинить другому человеку слишком острой боли. Но ложь… ложь ради лжи… Я говорю не с точки зрения морали, я очень аморальна. У меня есть интуитивное чувство, что ложь нарушает ход каких-то закономерностей, неведомых нам, что она нарушает какие-то флюиды, что она все на свете портит и расстраивает.