Тишина. Григорий поставил свой паром под погрузку на старом месте; метрах в ста — ста пятидесяти от островка.
Сразу же на паром вскарабкалась машина. Солдаты закатили прицеп-кухню, в топке которой весело потрескивал огонь, а из трубы курился сизый дымок.
Проделали первый рейс. Когда встали под новую погрузку, кругом вдруг задрожало. Ишакин испуганно пригнулся, вобрав голову в плечи. Файзуллин смотрел на небо. Григорий тоже поднял голову. Летели огненные стрелы. Это снова били «катюши».
Никто не работал, все наблюдали за необыкновенным зрелищем. Андреев вдруг вспомнил рассказ одной крестьянки, как она впервые видела стрельбу «катюш».
— В хате я сидела, батюшки мои. А тут как учнет грохотать, как учнет, а под самыми окнами, батюшки мои, огненные мечи полощут, да страшно так. Освятила я себя крестным знамением да на пол легла. Ну, думаю, конец света настал, архангел Гавриил на землю спустился.
Солдаты обычно говорили, услышав скрежет гвардейских минометов:
— «Катюша» играет!
Туго приходилось фашистам, когда начинала «играть «катюша». Ишакин хлопнул себя по колену и сказал:
— Не позавидуешь фрицам, нет, не позавидуешь!
И на душе стало веселее. От яблоневого сада по дороге к переправе устремилась колонна странных машин — они были неуклюжие, чем-то напоминали лодки, только на колесах, сухопутные.
Это были машины-амфибии. Они катились к речке на небольшой скорости, штук десять, и в каждой — не менее отделения автоматчиков.
Появился Курнышев. Поздоровавшись, встал рядом и спросил для порядка:
— Как дела?
— Нормально, товарищ капитан, — ответил Григорий, с любопытством присматриваясь к приближающимся амфибиям. — Сегодня с утра нас удивляют: сначала «катюши», теперь вот амфибии.
— Расширяют плацдарм, — сказал Курнышев. — На левом фланге, за деревней, наши продвинулись далеко вглубь, а здесь, прямо, противник цепляется за увал.
Головная машина-амфибия с рифлеными боками спустилась к реке и осторожно, будто кряква грудью, сунулась передними колесами в воду, вроде бы замерла на минуту. И вдруг смело легла на воду и свободно поплыла, оставляя за собой белый бурунчик. За ней легла на воду вторая, и так они выстроились друг за другом гуськом. Неожиданно одна из машин, не доходя до воды, выскочила из цепочки и, приблизившись к парому, остановилась. Через борт ловко перевалился коренастый подполковник и подбежал к Андрееву.
— Здорово, Гришуха! — радостно воскликнул подполковник. — Вот так встреча!
Андреев в первую секунду растерялся. Он знал, что где-то здесь воюет Петро Игонин и что с ним не исключена встреча, раз уж Ишакин видел Анюту, но чтобы эта встреча была вот такой, быстротечной, он даже и не представлял. Иначе какой же она может быть, если у Григория под погрузкой стоит паром, а Игонина ждет машина, готовая переправить его на ту сторону. Там Петра, конечно, ждут такие хлопоты, какие Григорию, может быть, и не снились.
Но Андреев поборол растерянность и с любопытством взглянул на друга, своего старого доброго друга, с которым когда-то хлебали из одного котелка и делили пополам последнюю папиросу. Было… А потом военная судьба усиленно разъединяла их дороги. Подполковник. Солидный, без орденов, видимо, в чемодане возит их, только пламенеет на груди гвардейский знак, тоже гвардейцем стал. Бороды нет, потому заметны на горле шрамы. Когда-то немецкий офицер сильно порвал кожу, стараясь задушить Петра. И эти шрамы делали его чужим, незнакомым, хотя глаза остались прежними — озорными и умными. Но в них заметно пробивались озабоченность и усталость. У кого не было этой усталости? И совсем неузнаваемым делали Петра пшеничные усы. Бороду сбрил, а вот усы зачем-то оставил. Петру, если Григорий не ошибается, двадцать четыре года, а можно дать все тридцать.
Игонин протянул Григорию руку, но потом вдруг схватил его за плечи, от души стиснул и, не в силах погасить радостную улыбку, спросил:
— Воюем, значит?
— Надо, — ответил Григорий. — Время такое.
— Вижу, исправно воюешь. — Петро глазами показал на орден и медаль, поблескивающие на гимнастерке Андреева.
— Как могу.
— Эх, поговорить бы нам с тобой, — вздохнул Игонин. — Душу бы отвести, вспомнить сорок первый, но вот, понимаешь, незадача! Тыщу лет не виделись, а встретились — поговорить некогда. Твоя посудина? — кивнул Игонин на паром.
— Моя.
— Ничего, после войны встретимся, поговорим. Вдоволь. Или в Берлине встретимся, а?
— Где-нибудь встретимся, — улыбнулся Григорий.
— Послушай, дружище, — вдруг оживился Игонин, — идея возникла. Хочешь, я тебя в нашу дивизию переведу, ко мне в разведотдел, а?