Андреев смотрел на него, радостно. Узнает или нет? Нет, конечно, мало ли знал доктор Кореньков кыштымских ребят, только ведь не всех помнил. И времени столько прошло.
— Вижу, самочувствие отличное, — улыбнулся Андрей Тихонович. — Хорошо.
Ловко откинул одеяло, обнажая ноги, спросил Свету:
— Куда?
— В голень, Андрей Тихонович.
— После обхода — в перевязочную.
Девушка рядом с доктором кажется миниатюрной. И на лицо симпатичная. В левой руке у нее блокнот, а в правой — карандаш. Записала распоряжения Коренькова и с любопытством покосилась на Андреева.
А Григорию хотелось сказать: «Здравствуйте, товарищ Кореньков, я же ваш земляк, не узнаете?» Но промолчал.
Военврач уже спешил к Алехину. Обычно спросил:
— Как дела?
— Болит…
— А ты как думал? Заиметь такие дырки на ногах и чтоб не болело?
— Я ничего…
— Он, товарищ военврач, бомбежек боится, — отозвался баритон.
— А ты что, Демиденко, не боишься их?
— И я, товарищ военврач, боюсь.
— Спасибо за откровенность. Это мука — лежать прикованным к постели, а в это время в тебя бомбы кидают. Верно, Алехин?
— Так точно, товарищ военврач, боязно.
— Были бы здоровые ноги, убежал бы, спрятался бы, а тут — лежи. Но ничего, Алехин, сегодня зенитчики трех сбили, завтра, если прилетят, десять собьют. И пусть попробуют сунуться еще. Город освобожден недавно, а теперь налаживают противовоздушную оборону.
Кореньков осмотрел Алехина и Демиденко, перевязки им пока не назначил и собрался уходить. Тогда Андреев, преодолев волнение, проговорил:
— Разрешите обратиться, товарищ военврач?
— Что у тебя?
— Вы из Кыштыма, я знаю.
— Правильно. Земляк?
— Да.
— Как, говоришь, твоя фамилия?
— Андреев.
Доктор смешно собрал на лбу морщинки и неожиданно улыбнулся, широко так, приветливо:
— Помню. Ты у Анны Сергеевны немецкий язык изучал?
— Так точно! Мы с вами на охоте встречались, на Разрезах, помните? В сентябре сорокового?
— Может быть. Гляди, Света, первого земляка за войну встретил, а сколько через мои руки раненых прошло!
— И я тоже первого!
Андрей Тихонович и Света ушли. Демиденко, обладатель баритона, спросил:
— Повезло тебе, лейтенант. Где же такой Киштим?
— Кыштым, — поправил Андреев. — На Урале, возле Челябинска.
Вскоре Григория унесли на перевязку. Света в белой косынке ловко принялась разбинтовывать ногу. В медсанбате, после операции, Григорию положили под ногу деревянную шину, и она была очень неудобной, потому что не сгибалась. Сейчас, когда Света сняла ее, ноге стало легче, Григорий даже вздохнул облегченно. Появился Кореньков. Он рывком содрал с раны тампон, аж слеза прошибла, так было больно. Потом обжал края раны прохладными пальцами и один раз так сильно нажал, что Григорий непроизвольно ойкнул.
— Думаешь, если я земляк, так от боли освобожу?
— Ничего я не думаю, — сердито отозвался Андреев, его все еще сверлила колючая боль.
— И то хорошо. Не обещаю, что будешь брать призы в марафонском беге, но на охоту ходить будешь вполне.
— Спасибо.
— Я ни при чем. Могло всю коленную чашечку разнести, да не разнесло, слава аллаху. И я вспомнил — я возглавлял врачебную комиссию, когда тебя призывали. У тебя был аппендикс.
— Так точно!
— Операцию делал не я, в армию ты уехал позднее других. Правильно?
— Сходится, товарищ военврач.
— Ну вот, а ты говоришь, что я не помню тебя.
— Не говорил я этого.
— Вслух не говорил, а про себя.
На ногу наложили специальную проволочную шину, и она пришлась впору, ноге было лучше.
В палате Григорий отдышался от перевязки. Рану обработали спиртом, что ли, и ее сильно саднило. Был свет не мил, и Григорий не отвечал на вопросы, которые задавал Демиденко. Тот, в конце концов поняв, что соседу худо, умолк.
Когда боль успокоилась, Андреев стал думать о Коренькове. Анна Сергеевна, его жена, преподавала немецкий язык. Григорий у нее учился. Сначала в пятом и шестом классах, потом в педучилище. Когда она появилась в педучилище, по классному журналу сверила, нет ли здесь прежних учеников, и нашла Андреева. Вызвала, а он отвечал урок туго. Она сказала:
— Недовольна тобой, Андреев, весьма. Живешь старым багажом, а он у тебя невелик. В шестом знал столько же, сколько сейчас. Придется подтянуться.
Но с немецким у него так и не клеилось.
Врача в городке знал и стар и мал. У него лечились. Ходили за советом. Он жил общей жизнью с кыштымцами, ничем не выделяя себя. Ходил на охоту, удил рыбу, сажал картошку в огороде, разводил малину. И это нравилось. Андрей Тихонович, по твердому убеждению кыштымцев, мог любого вылечить от недуга и этим как бы возвышался над всеми. Но вместе с тем с ним можно было расхлебать на берегу лесного озера уху из окуней, потолковать, как лучше обрезать и укрыть на зиму малину, заночевать у костра на охоте. Рабочие люди ценят человека за знания и умение, но они любят его, если он к тому же прост и понятен, как и все.