Григорий опешил: она его будет кормить? С ложечки? Не было такого и не будет! Он покраснел от досады.
— Помогите-ка, — властно сказал Свете, и она безропотно помогла ему подтянуться и сесть, сунув под спину подушку. Полотенце постелила на грудь и поставила туда миску.
— Свет, — подал голос Демиденко, успевший расправиться со своей порцией, — поухаживай за мной.
— Вы и без моих ухаживаний обходитесь.
— Могу и не обходиться.
— Попробуйте только.
— А что будет?
— Доктору скажу.
— Ай, ай, ай, ябедничать нехорошо. Откуда такая?
— Отсюда не видать.
— Все же?
— Из Сибири.
— И я из Сибири, — обрадовался Алехин. — Сельцо у нас маленькое, а кругом тайга.
— Видишь, и земляк выискался.
— Я из Красноярска.
— У нас Байкал рядом.
— Ешьте, ешьте, хватит разговаривать, я за вторым пойду.
Уходя, она мельком взглянула на Григория, он, перехватив ее взгляд, улыбнулся.
После обеда Андреев попросил Свету принести какую-нибудь книгу, и она дала Островского «Как закалялась сталь».
Вечером на четвертой пустой койке заменили белье, а позднее Света привела нового обитателя. Григорий оторвался от книги, чтоб посмотреть, и содрогнулся. Человек не был ранен, он обгорел. Шел медленно, неся впереди себя вытянутые руки. Кожа на них сгорела до локтей. Это был сплошной розово-сочащийся ожог. Лицо походило на безжизненную маску. Не было даже ресниц и бровей — сгорели.
Света помогла новичку лечь на спину, и он лежал, подняв руки. Девушка стояла возле него и полотенцем отгоняла мух. Окно в палату почти не закрывали: на улице было тепло, и мух набралось много. На них как-то не обращали внимания. Сейчас же мухи устремились на обожженное тело.
Появился доктор Кореньков. Он приказал Свете принести две подушки и вызвать какого-то Дудку. Подушки Света подложила под локти больного, и ему стало удобнее держать их. Дудка оказался щупленьким рыжим мужичком, на котором красноармейская форма висела, словно на вешалке.
— Сделай, — сказал ему доктор, — такие колпаки-наручники из мелкой сетки. Для лица тоже.
— Слушаюсь, товарищ военврач.
Дудка, боясь прикоснуться к больным рукам, на расстоянии смерил их длину складным метром и исчез так неслышно и незаметно, что Григорий глазом не успел моргнуть. Проворен Дудка!
— Где вас так? — спросил Кореньков.
— Под Радомом.
— Ничего, до свадьбы заживет.
— Я женат, доктор.
— Тем более. Значит, еще быстрее заживет.
— Доктор, я хочу спать. Не спал четверо суток. Но уснуть не могу.
— Потерпите. Вот Дудка сделает вам латы, и что-нибудь придумаем. Перевязывать нельзя, а так мухи замучают.
Через час Дудка принес свои изделия. На лицо надели что-то вроде накомарника из тонкой металлической сетки, очень просторного — между сеткой и лицом расстояние было не меньше десяти — двенадцати сантиметров. На руки Дудка смастерил подлокотники, которые сверху тоже обтянул сеткой. Руки по локоть оказались внутри, словно в мышеловке. Дудка, видать, головастый мужик: сделал так, что эти приспособления не больно, но прочно крепились, и человек мог вставать и ходить с ними.
Света принесла маленький стаканчик мутноватой жидкости — снотворное. Новенький принял его, но уснуть не мог. Лежал на спине и ждал, когда лекарство станет действовать, а оно не действовало. Тогда он разозлился, сполз с койки и, открыв дверь, закричал:
— Сестра-а-а!
Кто-то из коридора отозвался, пообещав прислать ее. Но для большей убедительности больной еще раз крикнул сестру и остался ждать у двери, странный в своем облачении, словно бы пришелец из другого мира.
Прибежала Света. Новенький потребовал:
— Дайте еще этой пакости!
— Не могу, да вы ложитесь.
— Не можешь?! А я мог гореть в танке?! Думаешь, на коленях буду упрашивать?! Не принесешь, весь госпиталь на ноги поставлю, я вам устрою концерт! Живо!
У Светы от обиды задергались губы, и, чтобы не расплакаться, она круто повернулась и убежала.
— Доктора! — закричал ей вслед танкист.
Григорий сказал:
— Разве можно так с девушкой разговаривать? Она-то при чем?
Танкист зло глянул на Андреева сквозь сетку красными без ресниц глазами и отшил:
— Не ваше дело!
— Послушай, милый человек, — подал голос Демиденко, — в чужой монастырь, со своим уставом не ходят. Ты что же, всех здесь идиотами считаешь?
— Катитесь вы… — огрызнулся танкист, но на койку завалился снова и уже спокойнее сказал: — Побыли бы в моей шкуре…