У Ишакина опять хандра, он ею страдает часто, но держится молодцом. Мишка Качанов стал старшиной, охмурил штабную шифровальщицу и, видимо, имел неприятности от майора Мозолькова. Все идет своим чередом.
Как и обещала, Света прибежала через полчаса. Она спешила будто на крыльях: полы халата развевались в стороны, каштановые волосы рассыпались — косынка торчала из кармана халата. Крепко сбитая, стройная и милая — Григорий точно впервые видел ее такой. И ненароком вспомнил слова Демиденко о ней.
Света опустилась на траву рядом, поджав под себя ноги.
— Уф! — вздохнула она. — Еле вырвалась.
— Достается? — участливо спросил он.
— А то! Сутками на ногах, присесть некогда. Раненые, особенно тяжелые, привередливые. То не так, это нехорошо. Ужас!
— Нашему брату угодить трудно, — согласился Григорий. — Как сюда попала?
— Курсы закончила.
— Но в Красноярске тоже, наверное, есть госпитали?
— А то! Меня поначалу-то в санитарный поезд зачислили, потом встретила доктора Коренькова.
— Раньше знала, что ли?
— И видом не видывала. В Гомель поезд наш прибыл. Там и встретила. Девчонки из госпиталя подговорили и доктора нахвалили. А госпиталю сестры требовались, я и пошла.
— Взял?
— Взял. У нас начальница поезда ведьма была, баба-яга. Придиралась — спасенья нет. К пустякам. Без косынки увидит и начнет пилить. Можно подумать, что из-за косынки поезд под откос полетит. Но вы не подумайте, я не из-за нее, мы над ней смеялись, над бабой-то ягой. А я хотела на фронт, сестрой милосердия.
— Отпустила ведьма?
— Отпустила. Слова не сказала. Она не вредная. С доктором Кореньковым хорошо работать, хоть во сто раз труднее. Ни разу не слышала, чтоб он на кого-то накричал либо грубое слово сказал. Однажды раненый капитан при нас матом выругался, доктор девчонок выслал и дал нагоняй капитану.
— Значит, работы много?
— А как же? Особенно, когда за Вислу сражение было. Андрей Тихонович сутками из операционной не выходил, и мы с ним. С ног валились. Бывало, присяду на минутку — и уже сплю. А доктор тихонечко потрясет за плечо и говорит: «Проснись, доченька, нового привезли».
— А сейчас?
— Сейчас легче.
— Десятилетку окончила?
— Ага.
— После войны в институт пойдешь, тоже доктором станешь.
— Хорошо бы!
— Приду к тебе на прием с костылями, а народу у тебя — уйма. Еще бы! Знаменитая докторша Светлана батьковна!
— Фантазер вы. Я вас сразу приметила.
— Да ну?
— Ага. Вы какой-то не такой, как все.
— Какой же?
— Не знаю. Тихий, наверно.
— Ничего себе тихий!
— А то! Хотела покормить с ложечки, все же лежачие так делают, а вы покраснели.
— Невелика доблесть — есть с ложечки.
— Встречаются нахальные. Липнут и липнут. Один со второй палаты норовит ущипнуть, с гадкими разговорами пристает.
— Всякие есть люди, Света. Да и огрубели на войне.
— Вы не такой.
— Может, пора нам?
Света неохотно встала. Ему не хотелось углублять разговор, а она что-то еще недосказала.
После обеда Андреев обычно засыпал, а тут сна не было. Разговор со Светой был вроде бы самый обыкновенный, а вот удивительно — взволновал. Не сами слова взволновали, нет, они обычные. А то, что Света говорила их с подкупающей простотой и с непривычной для него доверчивостью. Она как бы безоговорочно принимала Григория за такого близкого знакомого, перед которым не надо таиться ни в чем. Такая доверчивость встречалась ему впервые и волновала.
Света сказала, что он совсем не такой, как другие. И подкрепила эти слова приветливым взглядом своих карих глаз, затаенной полуулыбкой. Григорий растерялся и в то же время, кажется, покраснел от удовольствия.
Если до этого разговора он не обращал внимания, когда Света заходила в палату, то сейчас, лежа с закрытыми глазами, с трепетом ждал, когда легонько скрипнет дверь и появится Света, неизменно приветливая и улыбчивая. Но она где-то задерживалась, а он уже загадывал: сейчас войдет, положит ему на лоб свою ласковую ладонь. А потом даст Алехину какие-нибудь порошки. У того вечно что-нибудь болело: то голова, то горло, то живот.
И у него екнуло сердце, когда она вошла, но нарочно притворился спящим. Света привела в палату кого-то чужого, сказав:
— Демиденко, к вам пришли. — И тихо выскользнула из палаты, не подойдя к Григорию.
Мимо койки проскрипели сапоги. Пришедший вроде бы знакомым голосом сказал:
— Здорово, Иван Тимофеевич! Запрятался — не найдешь!