Демиденко помолчал, потом виновато сознался:
— Куряка я здоровый, бывало, смолю и смолю. А тут вторую неделю крошки табаку во рту не было, дыму даже не нюхал. Нельзя в палате. В глотке все пересохло.
— Закури, — предложил Игонин.
— Нельзя. У нас сестрица строгая.
— Можно, — озорно возразил Игонин. Он и таким еще мог быть, оказывается. — На, закуривай моего «Беломора». А я постерегу, как говорят, на стреме постою. Кури, кури.
Демиденко закурил и крякнул от удовольствия. Приятный табачный дымок растекся по палате.
Игонин подошел к двери — выглянул, есть ли кто поблизости, и успокоился. Сначала посмотрел на пустую койку Мозолькова, потом лихо подмигнул Андрееву: мол, вот так, конспирация что надо.
Подмигнул и вдруг округлил глаза.
— Стоп! — проговорил он, приходя в себя. — Или глаза мои врут, или это лежит Гришуха Андреев? Или кто похожий на него?
— Не ошибся, — прохрипел Андреев, у него запершило в горле. — И глаза твои не врут, и никого тут на меня похожего нету. Тут я сам.
— Все же погоди, — покрутил головой Игонин, словно сбрасывал с себя странное наваждение. — Так я ж тебя несколько дней назад видел на переправе, а наш полковник Смирнов говорил, что наградил тебя медалью.
— Все течет и меняется, — улыбнулся Григорий.
— Здорово! Разыскивал одного, а нашел сразу двоих. Куда тебя?
— В ногу.
— Вот мерзавцы! По ногам бьют моих друзей, чтоб до Берлина не дошли. А мы-таки дойдем! Ну, здорово, что ли! — Петро протянул Григорию руку, и тот пожал ее своими двумя, ослабшими в госпитале.
— Слышал, Иван Тимофеевич? — обратился Игонин к Демиденко. — Это мой старинный фронтовой друг, войну в одном отделении начинали.
— Рад за тебя, командир.
— Ну, а потом что было? — не выдержал Алехин. — Интересно же!
— Потом, милый мой, больно гладили утюгом.
— И в самом деле, Иван Тимофеевич, — быстро отозвался Игонин, снова подходя к койке и садясь на табуретку, — перекур кончился, и перекур без дремоты.
— Я сказал нашим, что партизанский разведчик, очутился здесь волей случая. А полицаи стали меня дружно топить, валили все, что было и не было. И Курта припомнили, сказали, что я дружил с гестаповцами. Мне верили и не верили, а проверять кто будет и у кого было время? Где тебя искать, где Давыдова… И загремел я в штрафной батальон и был рад, что легко отделался, могли бы и к стенке поставить. Честно скажу, воевал зло, лез на рожон, но пуля не брала, а я искал ее. Дело прошлое, грешен в этом. Через несколько боев получил прощение, считалось, что смыл своей кровью позор — легко ранен был. Дослужился вот до старшего лейтенанта.
— Попал в переделку, — задумчиво проговорил Игонин. — А мы похоронили тебя. Считали, что в гестапо ликвидировали без шума — и концы в воду. Может, по каким-то причинам им было невыгодно шуметь, как шумели с Ниной?
— Твой друг, лейтенант Андреев, по-моему, страшно презирает меня.
— Почему?
— Из-за вдовушки. Сказал ему, что два года жил под ее крылышком. А он мне мораль прочел — мол, люди воюют по-разному.
— Так, Гришуха?
— Он загадками объяснялся, не поймешь что к чему.
— А Нина — та вдовушка? — это опять Алехин не умолчал.
— Та.
— Мы первое время искали тебя, потом поняли — бесполезно. Недавно на переправе через Вислу встретил вашего комполка, я знал его хорошо, он мне и пожаловался, что отправил в госпиталь лучшего командира роты. У вас там Рогожин по полку гремит.
— Знаком.
— Я посчитал, что он мне о Рогожине говорит, еще посочувствовал. А комполка поправку: не Рогожин, а Демиденко. Я вроде бы фамилию мимо ушей пропустил, чуть позднее догадка взяла. Спрашиваю — зовут Иваном Тимофеевичем? Так точно. Ехал сюда, терзался: может, однофамильцы? Нет, что ни толкуй, а сердце — вещун.
Алехин давно с любопытством поглядывал на Игонина, ерзал на спине — не терпелось спросить. Наконец не выдержал. В этом смысле он молодец — никогда в себе вопросов держать не будет, хотя частенько они и наивными были.
— А вы кто, товарищ командир?
— Как кто? Сам сказал — командир.
Григорий лежал и думал: ты меня, Алехин, спроси, лучше меня про него никто не расскажет, потому что я Игонина знавал еще рядовым красноармейцем, видел его в партизанах и вот теперь — в подполковниках.
— Вопрос прост, а ответить не просто. Умеешь ты загонять вопросами в угол, братец.
— Вспомни-ка, Алехин, — вступился Демиденко, — когда нас с тобой первый раз сволокли в убежище?
— Ну.
— Я тебе про Старика рассказывал?
— Это про геройского партизанского разведчика?