Сторож, лукавый старик, рассказывал и смотрел, как относится к рассказу его слушатель — одобряет или порицает. Но фельдъегерю было не до разговоров.
— Где секретарь райкома? — спросил он.
— А там… вон за той дверью, — указал рукой старик. — Только ты, парень, сперва постучи.
Фельдъегерь постучался.
— Да, да, — громко сказали за дверью.
Фельдъегерь открыл её и оказался в обширном, ярко освещённом кабинете. Стояли вдоль стен ряды стульев. Большой стол секретаря, обитый зелёным сукном, был массивен; на нём лежали какие-то бумаги. В стекле письменного прибора отражались огни люстры. Марченко, в полувоенном костюме, большой, важный, с гладко зачёсанными тёмными волосами, которые хорошо оттеняли его бледное лицо, встал с высокого кресла за столом и мягким баритоном строго спросил:
— Что угодно, товарищ?
— Секретная почта, — проговорил фельдъегерь, подошёл к столу и стал открывать свою кожаную сумку.
— Одну минуту, — сказал Марченко.
Он направился к стоявшему в углу, за письменным столом, железному сейфу. Открыл его, достал печать, вернулся к столу. Движения его были неторопливыми. Марченко любил, по воспитанной в нём с детства привычке, придавать некоторым предметам и явлениям особую значительность. Сейчас он просто секретарь райкома, а совсем недавно был в столичном городе на такой работе, которая, по его мнению, могла бы привести его прямой дорогой в "высшие сферы". С ним считались, его мнение было небезразлично некоторым весьма влиятельным людям. К сожалению, с двумя-тремя из этих поддерживавших его людей в последнее время произошли серьёзные неприятности. Но Марченко считал, что всё это временное, как временно то, что он стал секретарём райкома. По-настоящему-то ему следовало бы быть не здесь, а в другом месте, на работе, как он думал, "более масштабной". Но пока он и тут не должен ни в чём себе изменять, даже в мелочах. А именно эти мелочи и доставляют ему иногда высокое удовлетворение.
Фельдъегерь положил на стол и открыл свою кожаную сумку, достал разносную книгу с привязанным к ней на верёвочке карандашом. Марченко поморщился. У него было отличное вечное перо, которым он постоянно пользовался. Перо это подарил ему один из его влиятельных друзей, приехавший год тому назад из заграничной командировки. Марченко достал перо и приготовился расписаться. Фельдъегерь вытащил из сумки сначала один пакет. "Совершенно секретно", — было написано на большом твёрдом с загнутыми уголками конверте. Он был весь в сургучах. "Важный", — подумал Марченко, выводя в разносной книге свою подпись. На другом пакете было написано лишь одно слово: "Секретно". "Обычный", — отметил про себя Марченко и отложил этот пакет в сторонку. Затем он поднял свои синие холодные глаза на фельдъегеря. Тот уже застегнул вновь свою сумку.
— До свидания! — сказал Марченко.
— До свидания! — поспешно проговорил фельдъегерь и вышел.
Марченко маленьким блестящим ножичком счистил сургуч с пакета в корзину, разрезал нитки, которыми пакет был прошит посередине, а затем тщательнейше с угла прошёл ножичком по краю пакета. Из него выпала строгая, официальная бумага. Напечатанный типографским способом гриф. Чётко выведенный красными чернилами номер экземпляра, который прислан именно ему, Марченко, и не мог попасть больше никому другому.
"Постановление Центрального Комитета ВКП(б). 14 марта 1930 г. Гор. Москва, — прочитал Марченко. — О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении (Всем ЦК нацреспублик, всем краевым, областным, окружным и районным комитетам партии)…"
Марченко поднял от бумаги побледневшее, в тёмных тенях лицо и с минуту сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Затем лихорадочно стал пробегать глазами содержание бумаги. Вот он резко откинулся в кресле, забарабанил пальцами по столу. Снова взял бумагу, стал читать уже спокойнее..
"Полученные в Центральном Комитете партии сведения о ходе коллективизации показывают, что наряду с действительными и серьёзнейшими успехами коллективизации наблюдаются факты искривления партийной линии в различных районах СССР…"