— Ходит прямо по домам, — рассказывал Иннокентий.
— Ну, ты смотри за ним, — сказал Григорий. — Чего-то мне кажется, что не порвалась у него ниточка, которой он был связан с Селиверстом Кармановым.
— И я так же думаю, — ответил Иннокентий.
— Тогда он от суда-то ловко вывернулся, притих, а сейчас, смотри, ожил. — Григорий усмехнулся.
Иннокентий посидел минут десять и ушёл, а Григорий продолжал размышлять. "Нет, Гаранин, ты наших мужиков не знаешь, — мысленно спорил он с рабочим. — Тут один Никодим чего стоит. Целый министр… Его не уговором надо брать. Уговором его не возьмёшь…"
Когда же Гаранин наконец явился и Елена собрала ужинать, Григорий подошёл к рабочему и положил руку ему на плечо.
— Вот что я тебе думал сказать, — начал Григорий. — Не хочу я больше быть секретарём партячейки. Ясно? Пускай кто-нибудь другой.
Гаранин шевельнул плечом, Григорий отнял руку.
— Не торопись, — сказал рабочий, внимательно взглянув на Сапожкова. — Всегда успеем заменить тебя, если потребуется. Обсудим этот вопрос, подвергнем критике наши ошибки…
— Ну что ж, обсудим, — неопределённо проговорил Григорий.
Ужинали молча.
Григория Сапожкова, несмотря на его просьбу, оставили секретарём партячейки. Присутствовавший на собрании крутихинских коммунистов инструктор райкома партии, молодой товарищ, недавно закончивший комвуз, требовал объявить Сапожкову выговор, но Гаранин сказал:
— Не за что.
— Как же не за что? — отстаивал инструктор райкома своё предложение. — Сапожков допускал перегибы. Это факт или не факт? Одна потравленная птица чего стоит!
Но ему снова возражал Гаранин:
— Не ищите во что бы то ни стало виноватых, дело не в этом. Надо исправить ошибки, допущенные в ходе коллективизации..
Григорий молча слушал эту перепалку. Под конец он повторил свою просьбу:
— Не могу я быть секретарём, прошу переизбрать.
Но его не послушали.
— Ты, Григорий Романыч, в амбицию не лезь, — сказал Сапожкову Гаранин. — Лучше признавай свои ошибки да начинай их исправлять. А мы тебе поможем.
Собрание было закрытым, но о том, что оно состоялось, в Крутихе в тот же день стало известно.
— Гришке укорот дали, он всё неправильно делал, — говорил мужикам Никодим Алексеев.
В первые дни он ходил из избы в избу. Но вскоре выходы из колхоза прекратились. Никодим снова, как и прежде, занялся своим хозяйством. "Напрасно его, черта, тогда не выселили", — думал об Алексееве Сапожков. Иннокентий Плужников сказал Григорию, что к Никодиму стал часто забегать Никула Третьяков.
— Не лежало у меня сердце принимать в артель этого подкулачника, — сердито ответил Иннокентию Григорий.
Плужникову Никула казался подозрительным. Григорий вполне разделял его мнение.
Но пока всё шло внешне спокойно.
Наступало время весенней пахоты. Григорий опять весь ушёл в общественные дела. Гаранин от Сапожковых перешёл на квартиру к Тимофею Селезнёву. Елена поняла это так, что у рабочего с Григорием произошла серьёзная размолвка. На самом же деле Гаранин просто не хотел больше стеснять Сапожковых.
Как-то перед самой пахотой Елена, взяв на руки маленького, зашла к Аннушке. Ей захотелось узнать у невестки о брате, увидеть детей Егора; Елена любила их. Аннушка встретила её сдержанно. Елена раскутала из одеяла маленького. Белоголовый здоровенький ребёнок сидел у неё на коленях, потом его пересадили на кровать. Тотчас же к нему подошла Зойка, стала с ним возиться. Девочка что-то ему наговаривала, смеялась. Следил за нею, топорщил пухлые ручонки и тоже смеялся маленький. Васька исподлобья смотрел на тётку. Елена привлекла его к себе, погладила по голове, поцеловала.
— Ну, где же отец-то у вас? — спросила она.
— На Дальнем Востоке, — нехотя ответила Аннушка.
— На Дальнем Востоке! — воскликнула Елена. — Что же это — город такой?
— Нет, тётка Елена, Дальний Восток называется край, как наша Сибирь, — важно ответил Васька; он узнал это в школе. — А тятька в городе Имане, — добавил мальчик.
— В Имане? — повторила про себя Елена. — Письмо, что ли, получили от Егора?
— Получили, — односложно отозвалась Аннушка.
Елена ещё посидела немного и ушла с горьким осадком на душе. Ей было досадно, что в семье брата её по-прежнему встречают как чужую.
Из всего, что услышала Аннушка на бурном собрании в тот памятный вечер, когда она испугалась, "уж не война ли", она сделала свой бабий вывод: что-то случилось такое, что колхозы чуть-чуть не отменили. Значит, дело это ещё не окончательное. Ещё будут споры и раздоры. Пусть уж Егор побудет пока там где-то, в этом Имане. Авось всё-таки отменят эти колхозы, и тогда конец их разлуке. Тут же телеграмму отобьёт. Может, он ничего не знает там, в лесу-то?