С того времени, когда произошёл этот злосчастный случай в Смирновке, когда его, обвинив в непартийных связях, отстранили от работы в райкоме и дали наказание, — Трухин словно большого внимания на всё это не обратил, но в глубине души он переживал всё очень остро. Только людям не видны были его чувства. Они имели дело с всегда ровным и спокойным Трухиным. Сталкиваясь с ним ежедневно, они бы очень удивились, если бы он вдруг явился перед ними каким-нибудь другим. За сдержанностью его чувствовалась сила. Он был немногословен, и это тоже привлекало к нему людей. Словом, Трухин был сама уравновешенность. А между тем в Смирновке он — как думал сейчас — дал волю своим чувствам в отношении Стукалова, и это ему было особенно неприятно. Вообще весь этот эпизод в Смирновке представлялся ему теперь глупым, отвратительным, ни на что не похожим. Но он, этот эпизод, как понимал Трухин, явился внешним выражением глухой, скрытой, но оттого не менее упорной борьбы, которая шла всё это время в райкоме. Трухин мог бы и не ввязываться в борьбу, но для этого ему надо было отказаться от самого себя по крайней мере. Он ввязался потому, что иначе поступить не мог.
Трухина всегда отличало упорство в отстаивании того, что он считал нужным, справедливым. А справедливым и нужным он считал то, что, как он думал, необходимо народу. Под народом же он понимал простых трудящихся людей.
Трухину с самых малых лет была знакома нужда, и он её ненавидел. Сын сельского учителя, одного из тех русских интеллигентов, которые и по внешнему облику часто не отличались от крестьян, он близко и хорошо знал именно крестьянскую жизнь. Тут нужды было сколько угодно. Покосившиеся избы; пустой чай на завтрак, на обед и на ужин с куском чёрствого яричного хлеба; голопузые ребятишки; баба, загнанная, забитая, со страдальческим выражением испитого лица; мужик, который бьётся-бьётся в одиночку над своей бедой, а потом и начнёт пить, бить жену и всячески куролесить, — всё это была многоликая деревенская нужда, бедность, безысходность. В городе нужда пряталась, рядилась в мало-мальски благопристойные одежды, завешивалась тряпочками, занавесочками, а здесь она лезла наружу открыто, нахально, как будто на показ всему свету. А потом — крестные ходы под горячим, нестерпимо палящим солнцем и молебствия о ниспослании дождя; суеверия; шепоты знахарок; престольные праздники с поножовщиной и кулачными боями… "Идиотизм деревенской жизни…" Когда Трухин впервые прочитал эти слова у Ленина, он подумал, что Ленин тоже, вероятно, люто, смертельно, а главное, действенно, активно ненавидел народную нужду. С началом коллективизации Трухин думал: "Вот пришло наконец то, что поможет деревне распроститься с её вековечным наследием". И это составляло его глубочайшее убеждение. А Марченко, вероятно, думал, что у него в душе нет никаких убеждений. Или он мерил на свой аршин? Или его обманула не бросающаяся в глаза, обычная и даже заурядная внешность Трухина? Между тем в Трухине жило то, что можно назвать скрытым героизмом. Есть герои, как фейерверк; их блестящие, полные пафоса жизни описываются в книгах. Эти, вероятно, сразу родились с необыкновенными задатками или, сознавая свою исключительность, рано развили их в себе и тем выделились среди людей. А есть герои, которые шли и идут к народному признанию долгим и трудным путём. И оттого они не менее герои. В Трухине было больше склонности к этой вот героике повседневности. Это не значило однако, что при известных обстоятельствах и его жизнь не осветилась бы вдруг ярким светом. Но для этого нужны именно обстоятельства. Ведь при известных обстоятельствах из глубины народа, из самой толщи его на первый взгляд совершенно неожиданно являются и начинают действовать на исторической сцене великолепные герои. Но эта неожиданность закономерна, глубоко обусловлена тем героизмом повседневного, которым живёт и который таит в себе народ. А то, что относится к народу, может быть отнесено и к отдельному человеку, если он несёт в себе его черты. В борьбе против Марченко и Стукалова Трухин находился в невыгодном положении. Он был открыт для ударов со всех сторон, а его противники были защищены всем арсеналом средств — от демагогии до непосредственной власти. И всё же они не только не решились эти средства до конца использовать, а перешли к самообороне. "Да, именно к самообороне", — думал Трухин, вспоминая, как обсуждалось его персональное дело. Тогда он спрашивал себя: почему Марченко не предъявил ему обвинения в активном противодействии коллективизации, что его остановило? Теперь он знает: Марченко получил известия или даже документы о том, что было в последующие дни широко обнародовано. В свете этих документов старое обвинение против Трухина уже не действовало, не могло действовать. Трухин отстаивал и защищал то, что отстаивалось и защищалось этими документами, и, напротив, категорически отвергал, как негодное, ненужное народу и прежде всего трудовому крестьянству то, что этими документами осуждалось. Сейчас могут найтись люди, которые, пожалуй, скажут: "Как это Трухин "догадался" о том, о чём никто не догадывался? У него что, особый дар предвидения?" Никакого особого дара у Трухина, конечно, не было. А просто, если постановление или решение действительно отражает требования жизни, тогда в массе народа непременно окажутся люди, которые ещё до опубликования боролись за него. И не их ли борьба и живая деятельность нашли в нём отражение? С этой точки зрения "прозорливость", "догадливость" Трухина вполне объяснимы.