Здесь их окружили сплавщики и лесорубы.
— Залом разбил — геройский парень! — говорили одни.
— Какое ж геройство — очертя голову в воду бросаться? — возражали другие.
— А тот молодец!
— Который?
— Который спасать-то кинулся!
— С рекой не шути, парень, можно жизни решиться, — наставительно сказал мокрому и возбуждённому всем происшедшим Сергею Филарет Демченков.
Знакомые рубщики обступили Генку. Они хвалили его, хлопали по плечам, советовали скорее бежать в барак и выпить водки — чтобы не простудиться.
Сплавщики пошли дальше. Ведь произошёл самый обычный эпизод на сплаве. Такое уж окаянное место у этого Кривуна! Только Вера теперь больше не кричала весело и не смеялась. Пожалуй, лишь она одна знала, что тут случилось на самом деле.
Сплавщики шли по реке до запани. А здесь уже всё было готово к приёму леса.
Лесобиржа ещё зимой вся была завалена брёвнами. Сейчас её расчищали; штабели брёвен убывали на виду. Длинные составы с лесом выползали один за другим из ворот биржи, и паровозы, пронзительно ухая, тянули их на главный путь. А на освободившееся место должны были лечь брёвна, доставленные сплавом.
— И куда столько лесу наворочено? — дивился Егор Веретенников.
Сибиряки работали на лесобирже — нагружали брёвнами платформы, подаваемые сюда по ветке с главного пути. Жили они в так называемом холостяцком бараке. Длинное и малоуютное помещение разделялось внутри перегородками на три большие комнаты. Каждая из комнат называлась общежитием. Сибиряков поместили в среднюю комнату, где тесно в ряд стояло до двадцати коек. За перегородками с той и с другой стороны слышались голоса, смех, иногда звуки гармошки. Утрами в холостяцком бараке появлялись уборщицы, подметая пол и приготовляя в кубовой кипяток. Чай пили тут же, в бараке, а обедали в столовой. Накануне и в момент сплава на лесобиржу приезжало много народу, а в обычное время тут жили только постоянные рабочие. В семейных бараках были разделённые перегородками небольшие комнаты. В коридорах бывало тесно от ящиков с зимним картофелем, стоящих у каждой двери, от вёдер и кастрюль и всякой другой посуды, вытащенной из комнат. Пахло примусной копотью. По длинному коридору с криком бегали ребятишки.
— Незавидно живут, — говорил Тереха Парфёнов. Он уже успел всё тут осмотреть и многое заметить. — Теснота в бараках-то, дух от машинок чижолый. — Парфёнов машинками называл примусы. — Ни коровёнки, ничего. Бедность. А уж у холостёжи-то и совсем нет никакого обзаведенья. Сундучок — и всё. — Тереха усмехался.
Веретенников был с ним согласен. До сих пор он знал жизнь крестьянскую и не представлял её иначе, как со своим домом, со своей усадьбой и хозяйством. А тут всё было по-другому. Раньше в деревне бытовала легенда, что рабочим людям в городах живётся несравненно легче, чем крестьянину. "Крестьянин от зари до зари на поле. А рабочему что? Пришёл с работы, переоделся, тросточку в руки — и гуляй!" Неизвестно, откуда появилась эта легенда, но Веретенников о ней знал и с тем большим вниманием присматривался к незнакомой ему жизни. "Может быть, в больших городах-то и верно так, а здесь… Какие это рабочие? Деревня", — думал он. И в самом деле многое тут было на деревенский лад. Люди, их одежда, разговоры — всё это не очень далеко ушло от деревни.
Койки у сибиряков в общежитии оказались не вместе, а врозь. Егору пришлось стать соседом высокого жилистого лесоруба Клима Попова. У Клима было сухое, в глубоких складках лицо, пытливые, умные глаза. Иногда ежедневно, а иногда через день рано утром, до работы, Клим вынимал из своего сундучка под кроватью маленькое зеркальце и безопасную бритву. В течение пятнадцати минут Попов брился, а Веретенников либо пил в это время чай, либо они о чём-нибудь между собою разговаривали. Клим постоянно был чисто выбрит, простая лесорубческая тужурка сидела на нём ловко и красиво. На вид ему можно было дать лет тридцать. Егор уже в первый день вытащил из своего дорожного мешка положенную Аннушкой и привезённую из дому снедь и предложил за чаем своему новому знакомому. Клим не стал отказываться или важничать. Он просто взял у Егора кусок домашнего калача и начал есть, прихлёбывая чаи из кружки.
— Дома жена пекла, — сказал Егор и поделился с ним своими первыми наблюдениями относительно здешней жизни.
— Это правда, что народ в леспромхозе больше деревенский, — сказал Клим. — Да я сам из деревни. С Урала. Служил тут на границе, ну и остался. Оженился. Тут много наших уральцев…