У Клима в лесорубческом посёлке на Партизанском ключе была своя изба. Сам он работал лесорубом, сюда же приехал на сплав. Веретенников, слушая его, думал: верно люди говорили ещё в Сибири, что на Дальний Восток много всякого народу сходится. Они вот приехали из Сибири, а Клим с Урала. На одной станции Егор видел черноусых, горбоносых людей с тёмными сверкающими глазами… Черкесы, кавказцы. Вспомнился ему и иманский кореец, куривший ганзу. "Экая перебуторка народу-то тут!" — удивился Егор.
Но это были всего лишь внешние впечатления. А глубоко внутри, в душе, у Егора было очень неспокойно. Его разбирало сомнение, правильно ли он сделал, что завербовался на год в леспромхоз. "Что сейчас в деревне?" — думал он. Все его мысли были в Крутихе.
В бараке сибиряки хотя и спали на разных койках, по на лесобирже работали как бы в одной бригаде. Подобно Егору, Тереха, Никита и Влас быстро освоились и стали тут своими среди довольно пёстрого населения барака. Над Власом уже посмеивались, а он только улыбался в ответ на шутки. Тереха развязывал свой мешок, доставал огромную, мало не с колесо, зачерствевшую ковригу хлеба и, отрезав от неё ломоть, толкал ковригу снова в мешок и запрятывал под матрац, в изголовье.
— Ховай подале, бо народ туточки дюже поганый, — советовал Терехе его сосед по койке, молодой украинец.
Когда же Тереха отвёртывался, парень смеялся одними своими хитрущими глазами и говорил, покачивая головой:
— От же куркульска душа. Дывысь!
Тереха, не понимая, что означает слово "куркуль", благодушно отзывался:
— А чего ж? Спрятать, оно не мешает. Говорится: подале положишь, поближе возьмёшь…
Увереннее всех чувствовал себя здесь Никита Шестов. Он балагурил, и шутки его и громкий смех разносились по общежитию. Никита уже успел со всеми перезнакомиться, а со многими был запанибрата.
"Ну боек Никитка", — думал о нём Егор.
Тереха ворчал, недовольный тем, что спецодежду им пообещали выдать только на лесоучастке.
— Рви тут своё, — гудел он.
Тереха работал в полушубке, Егор поверх тужурки надевал дождевик, Влас ворочался в бывшей кармановской шубе. А Никита всё же достал себе где-то лесорубческий ватник. По внешности он теперь ничем не отличался от постоянных рабочих лесобиржи. Эта способность вполне сливаться с той средой, куда он попадал, была, по-видимому, в высшей степени присуща Никите.
От железнодорожного полотна, где шла погрузка леса, ясно обозначалось в жёлтых берегах устье Имана. А за Уссури сливались с горизонтом синие каёмки далёких гор. В стороне, еле видное в кустах, блестело на солнце куском цинковой крыши здание пограничной заставы. Раза два на бирже между рабочими Егор заметил пограничников. Это были молодые краснощёкие парни в шинелях, с тем здоровым и крепким видом, какой лучше всяких слов говорит о спокойной силе. Егор спросил: почему на лесобирже оказались бойцы? Клим Попов ответил ему, что граница в этом месте подходит к самому городу, и сплавщики на устье Имана находятся рядом с пограничниками; бойцы в самом прямом смысле охраняют тут труд мирных людей.
— Вот те горы-то уже маньчжурские, — показывал Клим. — А там застава…
Егор смотрел в сторону Маньчжурии, и ему почему-то казалось странным, что там всё так же, как и здесь: и берег, и река, и сопки. Неужели вон та сопка в чужой земле? Там какие-то другие люди живут, о которых Егор ничего не знает, но он уже слыхал, что оттуда всё время грозят войной, и он смотрел на маньчжурский берег с неприязнью.
Сойдясь, сибиряки делились впечатлениями.
— Смотри-ка ты, — говорил Тереха. — Солдаты нас стерегут.
— Будет болтать-то, — оборвал его Никита.
Егор передавал слышанное от Клима Попова.
— В письмах-то, будете писать, не поминайте про границу, а то наши бабы испугаются, — говорил он.
— Эх, если бы узнали, вот бы взвились! — воскликнул Никита. — А верно, где и в каких опасных местах мужику бывать не доведётся, а баба ничего не знает, — рассуждал он.
Наконец настала им пора отправляться в тайгу.
У дороги стояла берёзка с чёрным стволом. Она распустила клейкие листочки, но каждая ветка ещё была видна, и эта прозрачность придавала берёзке особую прелесть. Весна словно только прикоснулась к ней, и вот уже по чернопегому стволу стали подниматься могучие соки.
Егор Веретенников в первый раз в своей жизни видел чёрную берёзку. Шумел кустарник. Высокие тополя в стороне от дороги шли один за другим цепочкой, как солдаты. Долина прорезывалась невысокими холмами. Дальше холмы повышались. И уж совсем далеко поднимались высоко к небу синие горы. Чем ближе к горам, тем суровее вокруг делалась природа. Не смягчённые никакими красками, чёрные леса частым неровным гребнем рисовались на вершинах гор. На высоких гольцах сверкал снег; снег лежал и на северных склонах. Чем ближе к горам, тем местность делалась угрюмее, меньше попадалось открытых весёлых полян, чаще высокие жёлтые травы и кочкарники отмечали собою заболоченные места — мари с одинокими елями, поднимавшими к небу искривлённые сучья. Но это было уже на второй день пути, а в первый день сибиряки близко к сердцу принимали всё, что видели вокруг.