Тут откуда ни возьмись сосед — Ефим Полозков. Идёт прямо на Егорово распаханное поле с лукошком, по всему видать, что собирается сеять. "Куда ж ты идёшь? — говорит ему во сне Егор. — Не видишь, что ли, моя это пашня, я вспахал". — "Ну, ты вспахал, а я посею". — "Да как же так?" — "А так. Не знаешь разве, что теперь мы все вместе?" Обида взяла Егора. "Ну и непутёвый же ты человек, Ефимка, — заругался он. — Пошто ты на чужую пашню лезешь! Своей, что ли, нету? Да сколь наша Кру-тиха на свете стоит, ещё не бывало такого, чтобы без спросу на чужое лезти". — "Брось, — говорит Ефим, — послушай сперва, что Гришка поясняет". — "Не хочу я никого слушать, прочь с моей пашни!" А Ефим только ухмыляется.
Не вытерпел Егор, вытянул Ефима сошным бичом. Бросил тот лукошко и накинулся. Мужик здоровый. Веретенникову с ним совладать трудно. Сжав зубы, бьёт Егор, норовит Ефима по лицу ударить, но что-то всё мимо да мимо! И чем больше промахивается, тем пуще ярится. Кричит: "Да я из тебя, подлый ты человек, блин сделаю!" — "Не сделаешь, — пыхтит Ефим. — Посмотри сперва, как люди над тобой смеются".
Выпустил Егор из рук Ефимову бороду и видит, будто на всём его поле мужики с лукошками. Сеют. Сеют, что ты будешь делать! Чуть не заплакал с досады Егор, но тут окружили его односельчане. Смотрят, как на диво какое, и смеются. А Никита Шестов ("Почему Никита-то здесь, ведь мы же с ним в Имане, на Дальнем Востоке", — думает во сне Егор), тот прямо надрывается хохочет. "Эх ты, неблагодарный! — кричит ему Егор. — Как это ты добро-то позабываешь? Забыл, как я тебя весной мучкой-то выручил!"
А Никита знай закатывается.
Совсем рассвирепел Егор. Начал молотить кулаками направо и налево. Но тут уж поднялся такой крик и визг, что мигом всё исчезло.
Веретенников проснулся, держа за бороду Никиту, испуганного и всклокоченного.
— Никуда я дальше не пойду, — говорит Егор, стоя посреди двора.
Вчерашнее собрание, захватившая его свирепая тоска по дому, да тут ещё вдобавок сон — всё сразу вспомнилось Веретенникову, как только он поднялся с кана и вышел на свежий воздух. "Пока тут хожу да езжу, а там, может, моей пашни не будет — колхоз заберёт", — тревожно думал Веретенников. Клим Попов уговаривал Егора:
— Не думай ни о чём. Пошли. Увидишь всё сам на месте. Понравится в леспромхозе — останешься, а не понравится — уволишься.
— "Уволишься"! — проговорил Демьян Лопатин иронически. Он запрягал лошадь. — Уволишься, — повторил он. — А договор? Он же, паря, подписал договор.
Тереха Парфёнов в раздумье держался за бороду. Возвращаться? На лесобирже они заработали порядочно… Никита Шестов по своей привычке улыбался, поглядывая то на Егора, то на Демьяна Лопатина. А Влас был просто изумлён. Пройти такую дорогу и повёртывать обратно? Да в своём ли уме Егор? Что касается Власа, то он и шагу не сделает назад. Ему бы только добраться до места — поесть плотно и вволю поспать после такой дороги…
Непримиримо держался в отношении Егора Демьян Лопатин. Хотя сибиряки, которых он принял от Притулы в Хабаровске и доставил в Иман, после заключения договора и почти целого месяца работы на лесобирже считались уже кадровыми рабочими леспромхоза и власть Лопатина на них больше не распространялась, тем не менее Демьян был возмущён. Он всегда с недоверием относился к большому бородатому мужику Терехе Парфёнову, а оказывается, главный-то зачинщик всей смуты Веретенников! Недаром он на лесобирже больше всех ломался, покамест подписал договор, И когда же это наконец выявилось? На последнем переходе до леспромхоза! Сейчас, сразу за Кедровкой, уже понемногу начнёт показываться тайга, а Веретенников не хочет идти!
— На тебя же государство потратилось, — говорил Демьян. — Да ты же, паря, слово дал! Вербовали тебя, как доброго, а ты вон чего. Сейчас вот корейцам обскажу, и те над тобой посмеются. Неужели, скажут, среди русских такая бессовестность есть?
Никто не поддержал Егора, и он подчинился артели.
Хозяева заметили его состояние. Поговорили между собой, и кореянка вдруг вложила в ладонь Егора пару оладий и ласково погладила его по руке.
— Жалеет тебя, — засмеялся Клим Попов. — Этот, говорит, наверно, первый раз на чужой стороне, а кто первый раз на чужбине, тот подобен ребёнку, выпавшему из люльки, — такая у них пословица.