Вскочил я на коня. "Ну, говорю, Алёха, прощай!" А сам думаю: "А ведь и верно, по кустам-то он скорее уйдёт. В крайнем случае до наших доберётся, если увидит, что меня убьют или я утону". Легче мне на душе стало. Тронул я коня. А он, паря, боится в воду ступить. Прямо трясётся весь, трусится. Озлился я. До сей поры никогда его не задевал, а тут в сердцах-то как хвачу талиной, он прыгнул, меня и понесло, и попёрло…
Страшное дело большая вода, и утонул бы я тогда, наверно. Сердце мне захватило и ноги свело. Не вода — лёд. Погиб бы я, да конишко молодцом оказался: голову задрал, хвост распустил и работает, как пароход! А я за гриву держусь, руки стынут. Боюсь, как бы мне от гривы-то не оторваться, и всё бормочу: "Ну, ну, милый. Выручай, милый". Вода кругом — поверите? — валами. На середине как хлестануло!. Ну, думаю, Дёмша, прощайся, паря, с белым светом". Когда гляжу — ничего. Гребемся. Вылез я, помню, на берег — мокрёшенек. Зубами стучу, а самому жарко. И тут, братцы, меня как пронзило: "А где же Алёха-то?" Слышу стрельбу. Это Алексей казаков отбивал, чтобы они меня не подстрелили. Потом, вижу, поднялся он на берегу. "Прощай, Дёма! — кричит. — Береги, паря, Маланью!"
Демьян сразу насупился и замолчал, словно в чём проговорился. Молчали и сибиряки. "Какая Маланья? — подумал Егор. — Откуда она взялась?" Но рассказчик на этом оборвал.
— Ну-ка, слезайте с телеги, в гору тут, не видите, тяжело кобыле, — сердито и даже с какой-то досадой сказал Лопатин.
И потом, когда уже все шли по дороге, он скупо обронил:
— Убили, сволочи, Алексея. А через японцев помог он мне прорваться. Известие нашим дали. Товарищей спасли… Вот как оно. Дал слово вместе быть — значит держись, а не то что! Он, Алексей-то, жизни не пожалел, а вы… Эх, паря! — и Лопатин сердито посмотрел на Веретенникова.
Егор, слсвно чувствуя себя виноватым, отвернулся.
Дождь не переставал. Сгорбившись, шли сибиряки по раскисшей дороге в тусклом свете неясного дня. Изредка перебрасывались словами:
— Эка непогода…
— Вот, язви её — погода!
Промокшие, усталые сибиряки пришли на Партизанский ключ. Клим Попов сразу же побежал домой. А Демьян Лопатин, сдав кладовщику лошадь и телегу, повёл мужиков в контору и сам представил их директору леспромхоза Черкасову. Демьян в мокрой папахе стоял позади сибиряков, когда они начали разговор с директором. Он слушал всё внимательно, готовый вступиться за своих спутников. А Черкасов говорил с сибиряками нехотя и даже недовольно. "Видать, капризный, — подумал о директоре Егор. — Ишь ты, как губу-то оттопыривает".
— Что же с вами делать? поглаживая белой рукой острую плешивую голову, тянул Черкасов. — Массовая вербовка у нас намечена с осени. Согласно плана. Удивляюсь, почему Притула об этом не знает…
Выходило, что сибирякам здесь вовсе и не рады.
— Паря, они уже на лесобирже работали, наши кадры! — сказал Демьян.
— Хорошо, — поморщился Черкасов и взглянул на молодого человека в галстуке, стоявшего тут: — Оформите их к Трухину.
Сибиряков временно поселили в старый барак. С осени в этом бараке жили трелёвщики, а теперь здесь было пусто, заброшенно: голые нары, разбитые окна, посредине — на крестовинах — длинный стол из целых дюймовых досок. Пахло откуда-то — то ли от земляного пола, то ли от нар или рубленых небеленных стен — давней, застоявшейся сыростью. Сверху падало колено жестяной трубы, но самой печки не было.
Лопатин сводил сибиряков в столовую — в такой же, как и другие, приземистый барак. В огромном, вытянутом в длину помещении от самого порога до окошечка в поперечной перегородке, через которое из кухни подавали блюда, стояло на тех же крестовинах до десятка столов. Они были поставлены в три ряда. Между ними — скамейки, такие же длинные, как и столы. Всё это деревянное стадо загромождало помещение. Людей не было. Впрочем, людские голоса раздавались за перегородкой. Спорили о чём-то женщины. Вот наконец фанерка, закрывавшая окошечко, поднялась Еверх. Показалось круглое девичье лицо.
— Вам кого? — спросила официантка.