Налево местность открытая, а направо сразу же за бараками поднималась сопка. Ближний склон её был голый, крутой; взбираясь по нему, то обрываясь и исчезая, то снова появляясь, петляла всё выше, вверх широкая тропа. Дальше склон зарос тайгою: стоят густой стеной толстые деревья, и когда облака или туман спускаются ниже, кажется, что ничего уже больше нет на свете — только эти низкие, словно придавленные к земле бараки у опушки леса. И тогда мнится, что стволы деревьев не имеют вершин, да и не деревья это вовсе, а забор с неровными краями…
— Проклятое дело! — ругался за спиной Веретенникова Тереха. — Совсем пропал полушубок.
Егор ещё один раз взглянул в окно и отвернулся. Дождь как будто переставал. Мокрая одежда, брошенная где придётся, исходила терпким паром.
— Печки вот нету. Сломана.
— Посушиться бы…
Веретенников открыл свой зелёный сундучок — там всё было сухо, и эта маленькая радость несколько успокоила его. Никита принёс полный чайник горячей воды.
Сибиряки пили чай, когда в барак вошёл Трухин. Брезентовый плащ с капюшоном стоял на нём колом. Трухин неторопливо прикрыл за собой дверь и, откинув с головы капюшон, поздоровался.
— Хлеб да соль! — сказал он.
— Спасибо. С нами за компанию! — пригласили сибиряки.
Трухин сбросил дождевик, сел на низкие нары. Сибиряки отставили кружки. При встрече на дороге день тому назад Степан Игнатьевич не разговаривал с мужиками. Сейчас он их спрашивал:
— Ну, как вы на бирже поработали? Как заработали?
— Заработок, грех обижаться, хороший, — сказал Тереха. — Не знаю вот, как здесь?
— И здесь тоже государство не обманет.
— Оно, конечно, правда, а всё ж уговор дороже денег.
— Это правильно, — согласился Трухин. — Тут вы будете пока бараки строить, — продолжал он. — Плотничать умеете? — Трухин обращался к Терехе.
— Свою избу сам рубил, — ответил Парфёнов.
— А вы? — повернулся Трухин к Никите.
— Обо мне разговор! — всплеснул руками Никита. — Я почесть и дома-то не жил. Плотничал.
— Вот и хорошо. Строить будете на лесоучастке. И жить там же. А пока здесь задержитесь денька на три, завтра у нас штурм.
— Это как понимать? — насторожился Тереха.
— Вы убирали когда-нибудь урожай перед грозой?
— Бывало.
— Ну вот и у нас. Послушайте, какой ливень. Чуете, как река ревёт?. Это для нас не горе, а радость. Все брёвна, обсушенные на берегах, мы теперь можем вниз спустить, Только не прозевать, стихия. Несколько дней побушует — и кончено… Что не успеем сплавить, то будет лежать до будущего года…
— Значит, как по пословице: в страду один день целый год кормит, — понятливо тряхнул бородой Тереха. — Что ж, постараемся…
Мысль при помощи штурма, мобилизовав всех рабочих и служащих, рывком сбросить в реку оставшийся несплавленным лес, пришла Трухину при взгляде на вздувшийся Иман, когда он подъехал на коне к знакомому берегу. Приметный громадный кедр, запомнившийся ему с тех времён, как под ним стояли палатки первых лесорубов, стоял всё так же величаво, единоборствуя с коварной рекою.
Много раз её буйные воды вымывали из-под него землю, грозили обрушить всю его громаду вниз, а он пускал новые корни и всё держал берег.
И вот он стоял на месте, а река делала здесь излучину.
"Бывают же такие великаны!" — залюбовался Трухин на старого знакомого.
"Много повидал на своём веку, а вот удивим тебя, старик — будем лес возить на тракторах!" В конторе леспромхоза, куда вернулся Трухин после объезда участков, его ждал Черкасов. Директор леспромхоза быстро согласился на все предложения Трухина о штурме. Его и самого заботил оставшийся в штабелях лес, в особенности на Штурмовом участке. Разногласия возникли лишь насчёт тракторов. Обоих трактористов Черкасов уволил в отпуск. Кроме того, для трелёвки тракторами не было тросов. Но все препятствия оказались преодолёнными. Тросы привёз Лопатин. А с трактористами Трухин договорился сам. Они согласились поработать в дни штурма.