— Ты же и сам будешь жить в этом бараке, — продолжала Палага, смотря на бородатого мужика. — А ругаешься!
— На что мне тут? — гудел Тереха. — У меня в другом месте дом есть.
— Паря, здесь вон какая красота, а ты недоволен, — сказал и Демьян.
— Красота-а! — заругался Тереха. — На штурме-то работали, а ведь денег-то нам за это не дадут! Вот тебе и красота!
— Как не дадут? — удивился Демьян, но в глазах его так и играли чёртики. Он-то отлично помнил, как старался Тереха на штурме, как кричал он, чтобы трактористы подвозили ему побольше лесу.
— Верно, засчитали в конторе всю работу как субботник, значит бесплатно, — сказал Егор. — Профсоюз постановил.
— Профсоюз! — ругался Тереха. — Чего-то я не видел этого профсоюза на штурме, не было его там. Брёвна-то ворочать!
Никита Шестов, затёсывая топором боковины, похохатывал:
— Ничего, дядя Терентий, всё равно принесёшь деньжищ на Мишкину свадьбу. Сын у него жених, — объяснял Никита Демьяну и Палаге.
— Да уж принесёшь! — отмахивался Тереха.
Егор и Влас подтаскивали брёвна. Старшим над сибиряками был поставлен Епифан Дрёма, и они немало дивились, как ловко он орудовал топором. Епифану искалечило правую руку на войне, врачи предлагали отрезать, но он не согласился. Сейчас ладонь у него была совершенно изуродована — измята и раздавлена. Лишь от кисти к локтю и дальше рука была нормальной — толстой, широкой, белой, покрытой золотистым пушком. Епифан надевал на локоть искалеченной правой руки круглый ремень — гужик, закладывал за него топорище, подтягивал вторым и наконец третьим ремнём. Топор плотно прилегал к руке. Короткими точными взмахами Епифан шёл вдоль бревна, сгоняя корьё, стёсывая бока, зарубая лапы. "Как машина", — думал Егор, дивясь силе и спокойствию мастерового человека. Семья у Епифана была большая — две девчонки и два парня-подростка, пятый ходил на кривых ножках под стол, а шестой качался в зыбке. Жена Епифана, востроносая, суетливая, говорила и кричала без умолку, бегала без устали. Если сибиряки улавливали общий смысл Епифановых размеренных речей, а впоследствии достаточно привыкли к его украинскому говору, то жену плотника, с её быстрым говорком, они решительно отказывались понимать: слова казались им незнакомыми, что бы ни кричала им Оксана, они стояли истуканами.
— Вот стреляет, — посмеивался Никита. — Как пулемёт. Вишь, сколь ребятишек-то она ему настреляла.
Длинный жилой барак стоял в ряду двух таких же, но пока пустых, на пригорке; четвёртый строился. На Штурмовом участке возникал новый лесорубческий посёлок, и первыми жителями его пока оставались Епифан с семьёй и сибиряки. У жилого барака, с тремя широкими окнами в стене, обращённой к солнцу, было два крыльца с боков; двери открывались прямо на улицу. Епифан, почёсывая затылок, сговаривал сибиряков помочь ему поставить сени. На долю украинца приходилось одно окно в комнате, отгороженной от большей части барака дощатой перегородкой. Там и жила семья Епифана, проводя большую часть времени вокруг барака, на огороде, в лесу. А лес был в пяти шагах — таращился кустами, поднимался высоко вверх громадными деревьями. Ещё выше, к самым облакам, возносились в отдалении горы, и тайга, ещё мало тронутая человеком, молчаливо смотрела на огоньки в жилище первых насельников. Ребятишки Епифана крутились на постройке — собирали на топливо подсохшую щепу. Девчонки — старшие в большой семье — возились с матерью на огороде, разбитом тут же, у барака, и вскопанном руками старательной Оксаны. Влас Милованов в свободное время оказывал жене Епифана мелкие услуги — выносил пойло корове, вскапывал грядки — и получал за это кое-что из съестного. Случалось, что ему доставалась даже кружка молока.
Никита завидовал Епифану, который, по его мнению, хорошо тут устроился.
— Тоже нашёл чему завидовать! — усмехался Тереха.
— А что? — говорил Никита. — Привезти сюда семью. Дом, огород, корова. Живи — не хочу.
— Поди-ка ещё и начальником тут станешь?
— И стану! — подзадоривал Парфёнова Никита. — Начальники-то теперь из нашего же брата.
— Ну, ну, — молвил Тереха. — Валяй.
Однажды днём на Штурмовой участок приехал Трухин. Барак уже заканчивался постройкой; сибиряки под руководством Епифана Дрёмы настлали потолок и возводили стропила. Трухин привязал коня к дереву, поздоровался, обошёл барак со всех сторон, притаптывая ногами высоко разросшуюся траву, пощёлкивая по мягкому сапогу плёткой, надетой на кисть руки. В зелёной фуражке, в чёрном пиджаке и синих галифе, он чем-то неожиданно напомнил Егору убитого в Крутихе Мотылькова. Веретенников следил за тем, как Трухин осматривал барак. "Вот и поговорю с ним нынче", — решил он.