— Поднимай! — кричал Тереха. — Чего стали?
Вчетвером сибиряки тянули бревно наверх. Трухин залюбовался Терехой. А тот, обхватив комель и упёршись ногами, вдруг поднатужился и бросил бревно на настил потолка.
"Силён. Удал", — думал о Парфёнове Трухин.
— Тёсу, хозяин, давай, — вытирая потный лоб, сказал Никита. — На крышу…
— Тёс будет, — ответил Трухин. — Завтра подвезут. А сейчас пока отдохните.
Сибиряки прекратили работу. Егор подошёл к Трухину. Степан Игнатьевич, не один раз уже встречаясь с крутихинцами, невольно выделил среди них Веретенникова, который казался ему чем-то взбудораженным и недовольным. Никита и Влас были с первого взгляда ясны: это вчерашние батраки. Понятен и бубнящий бородатый мужик Тереха. По тому, как настойчиво Парфёнов добивался узнать, нельзя ли жить в единоличности, Трухин ещё на лесобирже понял, что мужик этот один из тех, которые не захотели вступать в колхоз и убежали из дому. "Немало нынче и таких, — размышлял он. — Затронули мы в деревне самый главный корень, а без этого ничего бы и не сделали. Да только плохо, что обидели кое-где середняка". Не из таких ли обиженных Веретенников? И если это так, то как он понимает своё положение сейчас? Три или четыре раза перебрасывался Трухин с ним словами — на лесобирже, в бараке, на лесоучастке, во время штурма на реке. Но это были всего лишь обращения начальника к рабочему. "По душам" не поговорили.
Степан Игнатьевич с интересом посмотрел на подошедшего Веретенникова. При первой же встрече на лесобирже Трухин показался Веретенникову необыкновенным "начальником"; начальников он уже стал отличать среди других людей по повышенному тону, часто недовольному виду и той особой распорядительности, от которой новый человек поначалу теряется, а привычный спокойно делает своё дело, зная, что "так полагается": кто-нибудь должен же распоряжаться! А этот, читая статью Сталина, сам объяснял, как устоял за справедливость" и даже пострадал от перегибщиков. Может, он из тех коммунистов, которые имеют мнение, что с колхозами надо погодить? Веретенников о таких коммунистах слыхал. Однако для разговора с Трухиным всё не представлялось случая. Потом он стал думать, что Трухин на людях-то, пожалуй, и не станет его слушать. "Надо его наедине поймать", — решил Егор. Весьма возможно, что он и на этот раз не подошёл бы к Трухину, если бы не одно обстоятельство, которое его заставило: земля. Что станет с его землёй в Крутихе? Впервые тревожная мысль о земле пришла ему в голову не тогда, когда Тереха спрашивал о ней Трухина на лесобирже, а позднее, когда Веретенников сидел на собрании в Кедровке. После собрания он даже сон видел, как Ефим Полозков на его пашне сеял. Хотя и не сильно завидные пашни у Егора, да они свои — вот в чём вся штука! Егор помнил, как ещё дед его, Кирилл Веретенников, говорил, обращаясь к отцу Егора — Матвею: "Ты, слышь, Матвейка, земельку-то береги, хоть по четверти в год прибавляй к пашне — с хлебцем будешь!"
На пашне Веретенниковых — пот не только самого Егора, но и отца его, и деда. А и за дедом то же, известно, было: всё земля, земля! Род Веретенниковых испокон веков связан с землей…
"Если землю возьмут, тогда и жить нечем в деревне, — думал Егор. — Тогда, может, в лес подаваться?"
— Хочу поговорить с тобой, начальник.
— Я слушаю, — сказал Трухин. — Егор… как по отчеству?
— Матвеич.
— Давай, Егор Матвеич: что ты хотел-то?
Трухин смотрел на Веретенникова ожидающе. Подошли и другие мужики. Тереха Парфёнов захватил пальцами бороду, выбрал из неё запутавшуюся щепку. Никита вопросительно взглянул на Веретенникова, как бы удивляясь, из-за чего тот вдруг вздумал говорить с начальником. Даже Влас подошёл. Присоединился к кучке вокруг Трухина и Епифан Дрёма. Он отстегнул ремни, снял топор и помахал натруженной рукой.
— Хотел я, товарищ Трухин, кое-чего спросить… извиняюсь, конечно, не знаю, как вас величать…
Разумеется, можно было обойтись и без величанья, но раз уж Трухин сам с этого начал, приходилось и Егору спрашивать у него имя и отчество. Так они и принялись беседовать, изредка величая друг друга, и от этого между ними сохранялось в беседе некоторое расстояние.