— Помнишь, Степан Игнатьич, — говорил Егор, — на лесобирже, когда письмо это читали, тогда ещё вон он, Тереха, — Егор кивнул головой в сторону Парфёнова, — он тебя спрашивал, что, дескать, с землёй-то будет? Заберут её у единоличников или не заберут? Ты тогда не ответил.
— С землёй теперь дело ясное, — слушая Веретенникова и понимая, что перед ним умный и убеждённый в чём-то своём собеседник, сказал Трухин. — Земля у середняков-единоличников остаётся, никто её не тронет.
"Так, — с облегчением подумал Веретенников, но он и виду не подал, что слова Трухина прозвучали для него успокоительно. Сухое, с золотистой вьющейся бородкой лицо Егора было всё так же спокойно, хотя даже Тереха заволновался. Он хотел что-то спросить у Трухина, весь уже подался к нему, но Никита сильно толкнул его в бок.
— Ты чего? — обернулся Тереха.
— Слушай, — тихо проговорил Никита.
— Вот теперь в газетах пишут: то и сё, дескать, ошиблись в некоторых местах, — продолжал Егор. — А кто это сделал-то? Кто ошибся?
— Как кто? — сказал Трухин. — Люди.
— То-то и есть, что люди. — Веретенников усмехнулся. — Я когда в школе учился, две зимы ходил, у нас поп, отец Афанасий, бывало начнёт про какую-то башню или там про высокую каланчу рассказывать. Строили её, строили, слышь, люди, аж до самых небес дотянули, а она возьми и рассыпься. Вот те и люди! — При этих словах Егор вопросительно взглянул на Трухина. Ясный намёк заключался и в этой притче Веретенникова и в его вопросительном взгляде: не пустое ли всё дело затеяно с колхозами и как сам Трухин к этому относится? Степан Игнатьевич отлично понял, что хотел сказать Веретенников, и потому укоризненно покачал головой.
— Ты забыл, Егор Матвеич, что там бог достроить-то помешал.
— Верно, бог, — признался Егор.
— Ну, а здесь одни люди строят, без всякого бога. Они ошибутся, они же и поправят.
— Так, — проговорил Веретенников. — Теперь вы мне вот что скажите. Ту башню-то, или, сказать, каланчу, люди шибко торопились выстроить. Им чего-то засвербило поскорее до неба добраться, так она, поди, от этого и развалилась? А если бы они её потихоньку строили, глядишь, покрепче сделали, и она бы век стояла?
— Нам, Егор Матвеич, некогда потихоньку, — сказал Трухин. — Нам надо скорее.
— А пошто? — спросил Веретенников, сам же подумал: "Не из тех, видно, он, которые погодить-то велят".
— Чтобы скорее всё делать, много разных причин, — говорил Трухин. — Вот возьмите вы те же колхозы…
— Ага, — сказал Тереха, — наконец-то о понятном заговорили! А то болтают и болтают про какую-то каланчу. Это всё Егор завёл. Мастер выдумывать-то! — Тереха досадовал, что не всё понимал в беседе Трухина и Веретенникова.
Никита Шестов тонко усмехался, смотря на Трухина. Епифан Дрёма отошёл и сел на бревно рядом с Власом, который уже давно сидел там.
— Колхозы нам надо поскорее ставить на ноги потому, что надо страну, рабочий класс, нашу армию надёжно обеспечить хлебом. Да ещё выделить зерна для торговли с заграницей. Ведь для новых фабрик и заводов нам нужны станки и машины.
— Вот и дали бы нам машины-то. Мы бы втроём или вчетвером, все соседи, её взяли и робили на ней, а жили, как обыкновенно, в единоличности, — сказал Егор.
— А кулакам как — тоже давать машины?
— Куда им ещё! — невольно вырвалось у Егора.
Никита засмеялся, усмехнулся и Тереха. А Трухин подумал, что Егор по характеру своему мужик самостоятельный и уж во всяком случае не подкулачник.
Словно почувствовав друг к другу взаимное доверие, Трухин и Веретенников вели теперь беседу вполне откровенно, без обиняков.
— Ты можешь понимать мужика, — не из желания польстить Трухину, а совершенно искренне говорил Егор. — Но есть у нас коммунисты, у которых нет никакого понятия. К примеру, у нас в Крутихе есть такой Сапожков… — и Егор с горячностью принялся обвинять Григория.
"Вон как в тебе обида-то говорит", — думал Трухин, слушая Веретенникова. Степан Игнатьевич понимал, что Егор всё время его испытывал, желая узнать, как он относится к колхозам. В свою очередь и Трухин решил испытать сейчас Егора.
— Что же, Егор Матвеич, — выслушав Веретенникова, сказал он. — С кем бы ты ни ссорился, а дороги-то всё равно только две — одна в колхоз, а другая… другая, пожалуй, в промышленность. Я не думаю, чтобы в единоличности-то кто долго удержался. Но есть ещё третья дорога, находятся люди, что и туда идут…
— Куда же это? — спросил Егор простодушно.
— А за границу или в сивера, в кулацкие банды, — спокойно ответил Трухин и посмотрел на Егора. — Но на эту дорогу с отчаяния бросаются. А некоторые иногда и от обиды. Всяко бывает.