Отец просил у деда сапоги на свадьбу, но тот не дал.
— Сам заведи, да тогда и форси. Вы, нынешние, хорошую-то вещь не берегете. Вам только дай.
Напутствие беречь дедовы сапоги Кузьма перенял и от своего отца. Да ему об этом даже и напоминать не надо было — он сам человек бережливый, чтобы не сказать больше. Но по сравнению с дедом своим Кузьма всё-таки был мот и транжира. Тот подбирал на улице всякую верёвочку и любой ржавый гвоздь и тащил в дом.
Кузьма достал из сундука сапоги, не обращая внимания на жену, которая с удивлением смотрела, как он полез рукою в прохладнее голенище сапога, расправил его, вытащил чистую тряпицу, обтёр голенище и сапог, даже подул зачем-то и опять прошёлся тряпицей. Кончив с одним сапогом, принялся за другой. Потом поставил их рядом у кровати. "Неуж надевать собрался?" — подумала женщина, но спрашивать не стала, а только покачала головой. Кузьма, не в пример деду, надевал сапоги раз пять или даже шесть. И все эти разы женщина отлично помнила. Что же такое, думала она, случилось, что муж её вытащил из сундука сапоги? Правда, завтра праздник — Первое мая, но ведь праздники бывают каждый год. И если надевать сапоги в любой праздник, то, пожалуй, от них скоро ничего и не останется. Они хотя и блестящие после чистки и на них любо поглядеть, но, по совести сказать, сырости уже боятся.
Женщина не знала, что и подумать.
Кузьма не выписался из колхоза, как некоторые, хотя и метался, переходя от одного решения к другому, пока окончательно не утвердился, что теперь уж всё равно назад возврата нет. "Чёрт её бей! — сказал он себе. — Ладно и в колхозе может быть, только чтобы все путём работали…"
Путём — крутихинское слово, означает: хорошо, правильно. О том, чтобы именно так пошли в колхозе дела, Кузьма думал больше всего.
В день Первого мая он нарядился и с утра прошёл по улице — в отличных дедовых сапогах, в синих штанах, привезённых с германской войны, и в чёрной гимнастёрке, подпоясанной широким солдатским ремнём; этот ремень Кузьма тоже берёг в память о военной службе. Он был выбрит, смотрел на всех с важностью. В школе по случаю праздника занятий не было. Там вечером собрались мужики и бабы. Сновали вездесущие ребятишки. Григорий Сапожков целый час говорил о Первом мае. Кузьма сидел в переднем ряду. Сзади, за партами и на партах, перешёптывались девки, бабы, там была и жена Кузьмы. Григорий говорил, что скоро придут на поля машины — тракторы.
— Может, нынче же мы увидим их своими глазами, — сказал Григорий.
"Вот хорошо бы поглядеть, — легко думалось Кузьме. — Сроду не видел".
Пряхин смотрел на Григория. А тот был одет тоже по-праздничному — в сапогах и гимнастёрке, подтянутый, строгий. На председательском месте сидел Тимофей Селезнёв. Ни Гаранина, ни Лариона Веретенникова не было видно. Кузьма оглядел всё собрание, но рабочего и председателя колхоза так и не нашёл. "Где же они?" — подумал он. Но и эта мысль прошла и ушла, не оставив следа.
После собрания Кузьма отправился к соседу — Перфилу Шестакову. Раньше Кузьма не был любителем ходить по гостям, а сейчас пошёл к соседу один, без жены. Он даже немного выпил у Перфила.
В это время на улице деревни появился Ларион Веретенников. Но в каком он был виде! Руки и лицо его были перепачканы не то в мазуте, не то в керосине. Только и оставалось на лице его заметным — это белёсые брови. Он упрямо сдвигал их, и они шевелились. Ларион шёл быстрой и какой-то спотыкающейся походкой. Видно, что он сильно устал. На улице его окружили молодые мужики и парни. Тут был и Мишка, сын Терехи Парфёнова. Парень держал в руках гармонь. Перед этим он, идя по улице, наигрывал, а из пёстрой ватаги, валившей вместе с ним, неслись песни. Впереди шли девки. Иногда они начинали высокими голосами запевку, а парни подхватывали, вплетая в известные слова песни какое-нибудь солёное словцо.
Девки смеялись. Каждая нарядом, бойкостью, голосом старалась привлечь к себе внимание.
Но Мишка видел только одну — Глашку Перфила Шестакова. Она была в ярком голубом платье с оборками — по последней крутихинской моде. Задорный курносый нос Глашки поворачивался иногда в сторону Мишки, глаза смотрели вызывающе. Но Глашка была такой только на людях, и Мишка это отлично знал. Наедине с ним она становилась тихой, покорной. Тихо смеялась каким-то грудным, очень приятным смехом или, положив на Мишкину голову горячую ладонь, спрашивала — когда же они поженятся?