Тем более подозрительно, что Никула к нему побежал сейчас… Иннокентий, стоя на бугре, теребил свою чёрную курчавую бородку.
За последний год в Крутихе произошло немало такого, что казалось Плужникову загадочным и что он очень хотел бы узнать. Вот, например, в прошлом году горел кармановский дом, где ныне помещается сельсовет. Если предположить, что его поджёг сам Селиверст, сбежавший из тюрьмы, тогда является вопрос: у кого он скрывался? Ефим Полозков видел Карманова уходящим через огороды за речку Крутиху. Где он был, откуда шёл? Наконец, кто-то потравил тогда кур в доме Платона Волкова…
Иннокентий решил ко всему теперь присматриваться.
— Надо охрану поставить к трактору, — сказал рядом с ним Григорий.
Иннокентий поднял голову.
— Обязательно охрану, — подхватил он.
— Может, ты, Иннокентий, встанешь? — спросил Григорий. — Тут надо человека надёжного.
— Давайте, я покараулю, — вдруг сказал стоявший с фонарём в руках Ефим Полозков.
Все посмотрели на него.
— Карауль, — согласился Григорий.
Ефим сходил домой, заправил фонарь и надел тулуп. Лишь после этого от трактора ушли все, кроме караульщика. Смертельно уставший Гаранин едва плёлся вслед за Ларионом. А тот с увлечением говорил, как он завтра прицепит к трактору плуг.
Тихо стало на улице. Но вдруг где-то в кочкинском конце деревни запели девчата. Высокие их голоса то разливались широко, то замирали. Но вот и они стихли. Прошло возле школьного забора несколько парней, о чём-то перекликаясь. Один из них нагнулся, схватил валявшуюся на улице палку и метнул в забор — не по какой-нибудь особой причине, а просто так, от полноты чувств. Потом из переулка показалась пара — парень вёл под руку девушку. Они шли, тесно прижавшись друг к другу, и остановились у ворот избы Перфила Шестакова.
— "Мишка… Ох, язви его, ну и здоров стал парень, — думал стоявший в тени трактора Ефим Полозков. — Теперь он, пожалуй, Терехе-то не покорится"…
Ефим по-соседски знал, что происходило в последнее время у Парфёновых. Он был полностью на стороне Мишки. Ефиму ясна вся механика сговора Терехи с кочкинским зажиточным мужиком. Но он этому особенно-то и не удивлялся: по старым понятиям, в браке, как и всюду, должна быть своя выгода. В конце концов, не даром ведь за невестами дают приданое. Но теперь уж молодёжь не хочет жить по-старому. Молодые люди и в деревне женятся и выходят замуж по любви.
Ефим вспомнил, как и он сам лет десять назад женился. Не привелось ему взять в жёны Аннушку… Ефим вздохнул, потихоньку наблюдая за влюблённой парочкой. А Мишка и Глаша то расходились, то вновь сходились — не могли расстаться. Наконец они всё же разошлись, поцеловавшись на прощанье ещё раз. Ефим поплотнее запахнулся в тулуп, сжимая в руках старую бердану.
Да, настало время, что и в сибирской деревне появилось общественное достояние, которое надо охранять. Раньше каждый крестьянин сам стерёг свой дом, свои поля и скот. Разве что нанимали общественного пастуха, да и то лишь на лето. Да были ещё общественные амбары, куда засыпался хлеб. Но их, эти амбары, как правило, никто не охранял. А теперь… Теперь только и смотри, как бы не было поджога, порчи или какой-либо потравы. Жестокая борьба идёт, и даже обычные машины, не говоря уже с тракторе, машины, вроде привычных крестьянскому люду сенокосилки или жатки, сейчас поставлены на вооружение, как винтовки и пулемёты на войне…
Ефим поверил в колхоз, поверил в то, что с колхозом кончатся все его неудачи, которые преследовали его, когда он был единоличником. А поверив, он готов был в силу своего упорного и твёрдого характера идти по избранному пути до конца. Сейчас он стоит и охраняет трактор, а ночь идёт чуткая, настороженная. Ефим круто повернулся, услыхав за своей спиной шорох, а затем и поспешные шаги. Прошёл человек. Ефим вгляделся и узнал его: это был Никула Третьяков. По-видимому, он возвращался от Никодима. Никула прошёл так близко, что чуть не задел Ефима. "Чего его носит тут?" — подумал Полозков. Как и Иннокентии Плужников, Ефим относился к Никуле с недоверием. Но, кажется, Никула был последним прохожим по крутихинской улице в эту ночь. Деревня спала, лишь в пяти-шести избах был виден свет. Лампа горела в избе Лариона. На кровати спали жена и дети. А сам он сидел с блокнотиком в руках за столом, иногда писал в нём карандашом, всё что-то прикидывал, рассчитывал.
Был виден огонь и в окнах старой избёнки Савватея Сапожкова. У Савватея сидел Григорий. Он зашёл к нему посоветоваться насчёт завтрашней пахоты и предложил Савватею сменить у трактора Ефима Полозкова. Григорий затем отправился к Тимофею Селезнёву. А Савватей близко к полночи надел полушубок, подпоясался и пошёл на смену Ефиму.