Мишка Парфёнов, сбегав вместе с другими парнями смотреть, как повалились от взрыва каменные столбы, подскочил к трактору, когда он уже начал пахать. Глаза у парня блестели. Озорная удаль вдруг закипела в Терехином сыне. Он сбоку ухватился обеими руками за колесо машины, попытался упереться ногами в землю, но сразу же и отлетел. Среди мужиков, шедших за трактором, грохнул хохот.
— Что, Мишка, не берёт? — кричали ему.
— Гляди, пуп надорвёшь!
— Машину остановить хотел! Ну Мишка!
Хохотали Ларион, Николай Парфёнов, Перфил Шестаков. Засмеялся и подошедший Григорий. Только Никодим Алексеев, стоя в стороне, всё так же мрачно смотрел на толпу мужиков.
А Мишка Парфёнов, смеясь вместе со всеми, думал: "Куда до неё коням! Эта машина любых томских пересилит!"
Мужики гурьбой шли за плугом. Сквозь шум мотора слышались их голоса:
— Глубоко всё же берёт!
— Эх, вот сила! Вот оно где, тягло — по сибирским землям как раз!
— Неужто нам не только на показ такой дадут?
— Дадут. И очень свободно. Потому — артель!
Бывшие бедняки возвращались с поля важно, с каким-то особенным достоинством, как владельцы самого мощного тягла, какое только заводила Крутиха во все прошедшие времена.
С борозды, проведённой трактором на пашнях за столбами, и началась в Крутихе эта весна. Через неделю уже все сеяли; даже Никула Третьяков вместе с другими колхозниками принимал участие в общей работе.
Трактор давно увели обратно в Кочкино. Слышно было, что шёл он теперь по другим деревням района, прокладывая первые борозды, всюду вызывая то надежду, то скрытую, затаённую злобу. В Крутихе Никодим Алексеев не мог забыть, как тракторный плуг бороздил землю за столбами.
— Истинно чёртова машина! — говорил Никодим Никуле Третьякову. — Взять бы да садануть по ней как следует какой-нибудь железиной, чтобы не ползала.
Никула жалко улыбался. Он и боялся Никодима и ненавидел. Несколько лет тому назад Никула Третьяков батрачил у Алексеевых. Тогда ещё богатые братья Алексеевы жили нераздельно. Впоследствии от них выделился Никодим. Осенью трёх братьев Алексеевых раскулачили, а Никодим остался. "Как его-то оставили?" — думал Никула. Ему не хотелось, чтобы в Крутихе был теперь хотя бы один человек, который знает про его тайные дела. А Никодим знает…
Никула отлично помнил время, когда у Селивёрста Карманова собирались богатые мужики. Третьякова туда иногда знали. Конечно, ему не по пути было ни с Кармановыми, ни с Алексеевыми. И если всё же он шёл к ним, то лишь потому, что привык всю жизнь ждать подачек и жить на подачки. От этого в характере Никулы очень резко проявлялись черты угодливости, услужливости…
Очень возможно, что когда Никула рос вместе с другими деревенскими ребятишками, у него была и смелость, и самостоятельность — он мог драться с ровесниками, разбивать чужие носы и свой не очень беречь. А может, у него от рождения подлый характер — кто станет это разбирать. Человека ведь судят по делам. А дела у Никулы такие, что лучше ему о них не думать… Ведь Платона-то раскулачили, выселили, а спрятанный им хлеб так и не нашли, он в яме! Никула, даже закрыв глаза, видел эти туго набитые зерном пятипудовые мешки с буквами "П. В." Ведь только Никула, один во всей Крутихе, знал, где был спрятан у Платона хлеб. Волков больше в деревню не вернётся, Никула это чувствовал, значит хлебом можно спокойно завладеть. Но как? Усадьба Волкова с улицы обнесена высоким забором, только сквозь щели можно что-нибудь увидеть во дворе. Зато огород с картофельной ямой — на задах усадьбы и открыт со всех сторон. Никуле хотелось перетаскать все мешки к себе в избу, в своё подполье, но он трусил, что его за этим застанут. Проще всего было бы пойти и заявить, что вот он, Никула Третьяков, знает и может показать, где лежит спрятанный Платоном хлеб. Но Никула не умел бескорыстно отказываться от чего бы то ни было. Он только тревожился — не сгнил ли хлеб в яме, не попортила ли его плесень, сырость? "Если я, — думал Никула, — перетаскаю к себе весь этот хлеб, на черта мне тогда и сеять? Буду сидеть дома на печи да в потолок плевать". Никула был так обеспокоен сохранностью чужого, не принадлежащего ему хлеба, что однажды, не вытерпев и выбрав ночь потемнее, пробрался на огород Платона Волкова. Ещё днём сквозь щели в заборе он заметил место, где должна находиться яма. Никула, согнувшись, перебежал от забора к едва заметному холмику посреди огорода. Кажется, его никто не заметил. На усадьбе Волкова, превращённой в колхозный двор, с конюшней и двумя амбарами, было тихо. Никула присел на корточки и принялся отгребать землю. Он отгребал её до тех пор, пока пальцы не нащупали сырые и холодные доски. Никула поднял одну доску, образовалась щель. Из ямы потянуло сыростью, прелью. "Ох, сгнил хлеб-то!" Эта мысль его настолько расстроила, что Никула сделал резкое движение и, испуганно охнув, полетел вниз. Хорошо, что он упал на мягкие мешки. Кажется, поцарапал неё. Никула стал ощупывать себя. И сразу же услышал громкий собачий лай — как показалось, над самой его головой. Никула весь сжался от страха. Сидел не шелохнувшись, пережидал. Лай не повторился. Никула живо развязал один мешок, набрал в карманы зерна и стал выбираться из ямы. Как ни осторожно Никула выбирался, а потом и закладывал яму досками, засыпая их снова землёй, шум он всё же поднял, и его услыхали.