У амбаров во дворе дома Волковых ходил с ружьём караульщик. Это был Филат Макаров — бывший кармановский батрак. Он услыхал на огороде какой-то странный шум, стал оглядываться, но в темноте ничего не мог заметить. Тогда Филат, по привычке жителей степных мест, пригнулся к земле и посмотрел снизу. Он ясно различил на фоне более светлого неба крадущуюся к забору человеческую фигуру.
Вот человек метнулся и буквально перелетел через забор. "Кто бы это мог быть? — думал Филат, держа в руках ружьё. — И зачем сюда приходил?" Ему представилось, что человек этот собирается поджечь амбары, а может быть — кто знает? — напасть и на самого караульщика. Филат затаился, стараясь высмотреть, откуда мог подойти к нему враг, но кругом было тихо. Под утро Филат и совсем успокоился. "Может, это мне померещилось?" — думал он. Однако ночное видение было настолько явственным, так ярко стояла у него в глазах метнувшаяся к забору человеческая фигура, что Филат утром подхватил ружьё и пошёл на огород. Ему сразу бросился в глаза высокий холмик со свеженарытой землёй. Филат догадался, что перед ним картофельная яма; такие ямы на огородах были обычными в Крутихе. "Значит, в ней что-то есть", — подумал Филат, но открывать яму не решился. Идя по огороду к амбарам, он раздумывал, что делать, кому сказать о том, что стало ему известно. Поразмыслив, Филат отправился к Иннокентию Плужникову, который был колхозным кладовщиком и, стало быть, являлся как бы ближайшим начальником Филата.
Между тем Никула Третьяков, прибежав домой, выгреб из кармана пшеницу. Жена и дети спали. Никула зажёг лампу и стал внимательно рассматривать зерно, косясь на окошко, словно с улицы за ним могли подсмотреть. Зерно оказалось здоровым, словно оно пролежало всю эту зиму в амбаре. Ни плесени, ни сырости, как опасался Никула, не было. Сухая горькая пыльца оседала на ладонях, когда он, захватив зерно в пригоршню, стал его пересыпать. Ух ты, какое это было бы богатство, если бы всё, что есть в яме, до единого зёрнышка, перешло каким-нибудь чудом к Никуле в подполье! Два года, не оглядываясь, можно было бы питаться с семьёй Платоновой пшеничкой. А потом продать излишек… Но Никула понимал, что это невозможно. Нельзя утащить из ямы всю пшеницу без того, чтобы этого никто не заметил. Даже и сегодня, когда он только разведку сделал, словно кто-то следил за ним; Никула это почувствовал, казалось, всей кожей, потому он так стремительно и метнулся через забор. "Чёрт… в яму сверзился", — ругал он себя. Но кто же мог его заметить? Филат? Никула знал, что Филат Макаров каждую ночь на бывшей усадьбе Волкова сторожит колхозные амбары. Но он надеялся: огород всё же далеко от амбаров… А кроме того, хлеб можно тащить не через забор, а сперва спустить его под высокий берег речки Крутихи. Берег недалеко. Вырыть там яму, сложить мешки… Никула снова размечтался. "Вот надо было мне так-то и сделать, а я, дурак, через заплот полез". Но видал его кто или не видал? Эта мысль мучила Никулу, и он почти всю ночь проворочался на берёзовой лавке, в набитой тараканами ветхой своей избёнке. А утром встал с дурной головой и побежал скорее в переулок, чтобы сквозь щели в заборе посмотреть, не разрыта ли яма. Но нет, всё было так, как он оставил ночью, виднелся лишь чуть заметный бугорок свеженарытой земли. "Надо было забросать яму-то старой картофельной ботвой", — подумал Никула и пожалел, что не сделал этого ночью. В последующие дни он выжидал. Ход рассуждений у него был такой: если его и на самом деле видали, тогда яму неизбежно обнаружат и откроют, а если не видали, всё будет в порядке. Никула слишком понадеялся на обычную беспечность людей. И просчитался.
Филат всё рассказал Иннокентию Плужникову.
— Ладно, — сказал он. — Нынче ночью я сам погляжу, что там есть. А ты, смотри, не застрель меня.
— Ну что ты! — Филат довольно засмеялся.
На следующую же ночь Иннокентий пришёл на огород, быстро сбросал землю и залез в яму. "Мешки… — ощупывал Плужников вокруг себя и под ногами, — пшеница… Значит, вон куда Платон Волков прятал свой хлеб! А мы-то думали, что у Егорши Веретенникова. Замок сломали у мужика. Но кто же около ямы-то ходит?