Вблизи закричал гуран — самец косули.
Кажется, что крик этого гурана до сих пор у него в ушах. Сейчас Трухин с удовольствием оглядывал избушку. Здесь, в иманской тайге, такие тайные охотничьи домишки не редкость. Делаются они скрытно, не каждый найдёт, а только опытный охотник, по особым приметам. Зайдёт в неё зверолов — и найдёт ночлег, дрова, спички, соль.
Переночует, отдохнёт, освежует добычу, а уходя, обязательно нарубит сухих дров взамен истраченных, оставит соли и спичек, а то и сухарей положит. Таков неписаный таёжный закон.
Трухин снял с себя ружьё, заплечный мешок, разулся, вылил из сапог воду. Гудков ворча присел у печки на корточки.
— Авдей Пахомыч, чья это избушка?
— Богова, — ответил с усмешкой уссуриец и тут же проворчал, — а ночёвка была чёртова!
— Да, мы словно кого-то спугнули… Кто-то был, печка тёплая.
— Вот именно "кто-то", а не охотник. Свинья свиньёй. Дрова пожёг. Запасу не сделал…
Трухин уже совсем расположился на нарах, забравшись на сухой и словно хранивший ещё чьё-то тепло мох, а Гудков всё ещё ворчал себе под нос, пытаясь разжечь сырые сучки, набранные вокруг потаенки. Кто ж это был? Не таёжник, а шерамыжник. Сразу видать по повадке — не стоящий человек. Кулак беглый… Либо бандит какой.
Гудков был сильно раздражён. Мокрые прутья, политые ливнем, не разгорались.
— Пусть тебе трижды хуже будет, на этом самом месте… Придёшь ещё раз, подлец. Бес тебя попутает, — сыпал он проклятия, уверенный, что судьба накажет нарушившего таёжный закон.
Когда Авдей Пахомович года три тому назад открыл в тайге эту заброшенную избушку, она казалась ему хорошо и надёжно упрятанной от посторонних взоров. И далеко было до неё от Партизанского ключа. А сейчас лесоразработки подошли к ней совсем близко. За Партизанским ключом в глубине тайги образовались новые лесоучастки — Штурмовой и у Красного утёса. От Красного утёса — высокой, источенной ветрами скалы — досюда не больше двух-трёх километров. На лесоучасток будут прибывать новые люди, они уж непременно найдут эту избушку, как нашли неизвестные…
— Не будет нам нынче удачи на охоте, — мрачно проговорил Гудков.
— Это почему же? — повернулся к нему Трухин.
Гудков ничего не стал объяснять, а только махнул рукой. Трухин засмеялся.
— Опять какие-нибудь старинные приметы?
— Вот она, примета… Баба здесь была! — Уссуриец поднял с пола женскую гребёнку и, словно обжегшись, бросил её в печь. Целлулоид ярко вспыхнул, и дрова наконец разгорелись…
Наутро ещё было темно, когда они покинули избушку. Впереди шёл уссуриец. Трухин поспешал за ним. Ему было приятно, что снова, как и в прежние годы, он идёт на охоту. В Имане он этого удовольствия был лишён. И очень хорошо, что он здесь, что его большая семья тоже с ним, среди природы. Он вспомнил всех своих ребятишек; они провожали его на охоту гурьбой. Вот будет у них радости, когда он вернётся…
Трухин прибавил шагу. Силуэт впереди идущего Гудкова стал обозначаться яснее. Начинался рассвет…
Спустя двое суток, после ночёвок в тайге, усталые, голод-ные, они снова подходили к этой же избушке. Разных зверей они видели, но либо стрелять в них было нельзя, либо выстрелы не приходились в цель. Примета Гудкова оправдалась. Однако Трухин не был этим смущён: он ведь ходил не ради добычи. Зато Авдеи Пахомович был сильно недоволен. Ему удалось подстрелить лишь одного кабана, да и то небольшого, "незавидного".
— Говорил же я тебе, что не будет нам удачи, — сердился уссуриец, — перебили нам охоту злые люди!
Гудков был твёрдо убеждён, что так оно и есть. И переубедить его в этом не было никакой возможности.
После постройки барака на Штурмовом участке сибиряки помогли разобрать и снова собрать санный сарай Гудкова… Сарай перевозился с Партизанского ключа на Штурмовой участок по распоряжению Трухина.
Зимой в санном сарае постоянно топилась большая плита, нагревая воду в огромном, вделанном в неё чану; там мокли берёзовые завёртки. Над чаном стояло густое белое облако; пахло прелым деревом. Повсюду на полу были разбросаны доски, плахи, копылья; нередко прислонялись к стене и загнутые полозья.
Гудков жил тут же, за перегородкой. Там было одинокое ложе старика.
Гудков прижился на Партизанском ключе, и ехать ему на новое место не очень-то хотелось. Предстояло начинать всё заново — ставить гало для гнутья полозьев, складывать печь, вмуровывать котёл.
В то утро, когда назначена была перевозка сарая, Гудков сидел в необычной для него задумчивости на чурбаке с потухшей трубкой. Горбоносое лицо уссурийца с мохнатыми тёмными бровями было опущено книзу.