Говорят, что любовь слепа. Вера словно не замечала, когда Генка обращался с нею небрежно или снисходительно. Она принимала это как знак его мужского достоинства. А лучше сказать — чем Генка меньше был с нею ласков, тем больше она к нему привязывалась. Ей хотелось снова пережить те восхитительные минуты, которые были у них там, в избушке, когда они сидели обнявшись. Сейчас, идя рядом с Генкой, Вера взглядывала на него и краснела. Так они прошли лес и готовы были уже показаться на просеке, когда Генка вдруг схватил Веру за руку.
Освещённая щедрым летним солнцем просека была вся открыта, и на ней работали сибиряки. До них было так близко, что доносились даже слова. Бородатый Тереха что-то говорил Власу. Вот он взял топор и стал зарубать дерево. Послышался стук топора. Неподалёку с пилой в руке стоял ещё один мужик. Он повернулся, солнце осветило его лицо — коричневое от загара, с вьющейся русой бородкой, пронизанной солнцем.
Генка узнал Егора Веретенникова.
Сперва, когда он схватил Веру за руку, ему бросился в глаза Тереха Парфёнов. Первым движением Генки было — остановиться самому и остановить Веру. Нельзя, невозможно, ни за что невозможно идти им дальше! Тревога, тревога! Надо собраться с мыслями. Почему крутихинский Гереха Парфёнов оказался здесь? Будь Тереха один, это можно было бы отнести за счёт случайности. Да, наконец, Генка мог счесть этого бородача за двойника крутихинского Парфёнова: мало ли похожих друг на друга людей на свете! Но с Терехой был и Влас. А уж Власа-то спутать ни с кем было нельзя. Генке достаточно было лишь мельком глянуть на широкое, расплывшееся лицо Власа, чтобы он сразу вспомнил бывшего кармановского батрака. Когда же Генка увидел Егора Веретенникова, он похолодел. Вихрь разноречивых мыслей закружился у него в голове. Откуда здесь также и Егор? Генка даже не мог смотреть на Егора без того, чтобы вмиг не вспомнить последнюю встречу с ним и своё бегство из Крутихи, выстрелы и крики… кусты, хлещущие по лицу… Окаянная февральская ночь мгновенно встала перед ним, и Генка содрогнулся.
Все неисчислимые последствия того, что вот сейчас он выйдет на просеку и откроется, предстали перед ним, и его обуял страх. Мало того, что узнает эта девчонка, — узнает Демьян Лопатин, вот что страшно! И Генка весь сжался, подобрался, как зверь перед прыжком.
Да что это такое делается на свете! Ты забираешься в самую глухую тайгу, какая только может быть на этой земле, и здесь тебе встречаются люди, которых ты никак, ни за что не хотел бы видеть. Ты думаешь, что укрылся надёжно, что тебя никто не знает. И вот тебе встреча, и ты стоишь и трепещешь. И как эти встречи случаются, по каким неисповедимым путям люди сходятся и расходятся в жизни, сталкиваются и исчезают, чтобы спустя долгое время и притом в самом неожиданном месте столкнуться вновь? Вот если бы не было никаких встреч: ты живёшь — и тебя никто не знает. Однажды Генке эта мысль уже приходила в голову, когда он встретил здесь Сергея Широкова. И теперь опять он увидел человека, которого видеть ему не только не нужно, но и нельзя. Да что же это такое?!
Генка сжал кулаки. На лице его отразилась решимость. Глаза сверкнули. За короткие мгновения он пережил удивление и страх, когда увидел Веретенникова, раздражение и досаду, когда думал о встречах и о превратностях человеческих судеб. Сейчас его разбирала злоба. "Бежать?" — думал он. Нет, он не побежит. Он просто спрячется, чтобы не показываться землякам на глаза…
— Вера, — заговорил Генка хрипло, — знаешь, к этим мужикам мы завтра сходим, а сейчас пошли, я что-то тебе скажу.
Вера, сидевшая на пне, подняла к нему лицо своё с выражением ожидания. Сверкающие глаза парня, его возбуждённый вид она истолковала по-своему. Любовь её и в самом деле оказалась слепой: она ничего не заметила.
— Ну что же, пойдём, — вспыхнула она.
Он подхватил её под руку, потом обнял, стал что-то говорить, уводя всё дальше в лес.
В лесу они остановились, стали целоваться… Вдруг на тропу впереди них вышел Гудков. Словно он всё время шёл за ними…
Генка ошарашенно посмотрел на уссурийца и выпустил из объятий Веру.
Крутихинскому колхозу по ходатайству колхозников присвоили имя Дмитрия Петровича Мотылькова. Первым заговорил об этом рабочий-двадцатипятитысячник Гаранин.
— Человек погиб за то, чтобы жизнь у нас по-новому пошла, — сказал он однажды на собрании, — а мы как будто даже и забыли о нём. Это нехорошо. Непорядок. Но только, если уж мы присвоим колхозу имя Мотылькова, нам надо это оправдывать.