Потом вдруг вскочил с брёвен и прошёлся бурно, с неистовым приплясом и громкой скороговоркой:
Опять сел на брёвна, и снова:
— Мишка, чёрт! Всю душу вымотает. Пошли к ним! Поторопим, пусть собрание скорее кончают.
Шумная ватага парней двинулась к школе. А там, на собрании, все сидели смирно, пока не послышался в коридоре топот ног.
— Парни пришли! — встрепенулись девушки.
— Закрывай собрание!
— Товарищи, у нас ещё один вопрос, но мы его отложим, — поспешно сказал Петя.
Но этого можно было бы и не говорить. Двери открылись, в них просунулось сразу несколько голов.
— К вам нельзя? Можно? — спросил чей-то озорной голос.
— Да заходи, чего там!
— Эй, Глашка! — выкрикнули от двери. — Мишка не дождал тебя, домой ушёл!
— Нужен он мне, твой Мишка! — ответила девушка и громко засмеялась.
— Может, я за Мишку сойду, — подлетел к ней один паренёк, но она тихо сказала ему:
— Отстань, — и пошла к двери.
На улице ещё немного пошумели, потом разбрелись по парам.
— Чего уж вы это так долго? — сказал Мишка.
— Важные вопросы были! — со значением ответила Глаша.
— Скажи, если не секрет.
Но Глаша отрицательно покачала головой. Как ему сказать, что ей поручено агитировать его в колхоз?
Они уселись на берегу речки Крутихи. Рядом шумела мельница. Мишка постлал на траву тужурку. Сидеть на ней можно было до рассвета.
Глаша шептала парню:
— Когда же отец-то твой приедет? Может, он сбежал от колхоза и вовсе не приедет? Ведь колхозы-то навсегда.
— А я чего, тебе не глянусь без отца? Али я не хозяин?
Целую весну и всё лето он не выпрягался из тяжёлого крестьянского ярма, работал за двоих и со всеми делами управлялся один без отца. Это наполняло его чувством независимости и досадой на Тереху.
— Хозяин ты, пока нет отца; а вот явится — к ты носом в угол!
— Ну да… это ещё посмотрим! — рассердился Мишка.
Всё-то его попрекают отцом. А вот он возьмёт да и женится, не спросясь, на Глаше, да уедет учиться на тракториста. Тогда что?
Эта мысль леденит каким-то захватывающим страхом его душу.
— Ты на меня надейся, — говорит он, — чего бы там ни было — я твой, а ты моя… И если кто… Ты знаешь, я трактор за колесо чуть не остановил!
И он крепко сжимает её плечи, слегка лишь показывая свою силу.
— А в колхоз пойдёшь за мной, если тебя из дому выгонят? — коварно заглядывает в глаза Глаша.
— Это вроде как в дом войти? Что я, сирота, что ли, бездомная? — смеётся Мишка. — Нет уж, это я тебя вот возьму и унесу куда захочу!.
Как быстро проходит летняя ночь… С рассветом приходится расходиться в разные стороны. И не им одним. Вон, вон, куда ни глянешь — всё прощаются парочки… Э-э, да вон и Мотыльков! С кем это он?.
Хотя Егор писал, чтобы Аннушка сено нынче не косила, а купила его на посланные им деньги, она всё же рассудила по-своему. Он жалеет, понимает, что достаточно ей и без того забот. А она думает: ещё худшая забота будет, если зима подойдёт, а лошадей и корову с тёлкой нечем будет кормить… Сено могут продавать или не продавать на кочкинском базаре — это ещё неизвестно: трава нынче плохая. Да и платить надо за сено. А если она своё накосит, будет лучше. Егор писал, чтобы продать Холзаного, но ей хотелось его сохранить.
С этими мыслями Аннушка пришла к Тимофею Селезнёву просить сенокосный надел.
— Ладно, дадим тебе надел, — сказал Тимофей. — А выкосишь?
— Выкошу… Чего бы я тогда стала просить?
— Ну, смотри, — предупредил Тимофей. — Нынче, сама знаешь, приходится каждым лужком дорожить…
Вместе со всеми Аннушка и Васька выехали на покос. Провожала их из дому Елена.
С весны Елена жила как бы двумя домами. Она успевала и у себя всё сделать так, что Григорий не был на неё в досаде, и оставалась за хозяйку в избе Веретенниковых, когда Аннушка и Васька уезжали на поле. Когда обиженная на Григория Аннушка даже её, Елену, встречала, как чужую, Елена решила про себя: "Ну, что же, если ты не хочешь, чтобы я к тебе ходила, я и не пойду больше". Но в ней было слишком сильно родственное чувство. Ей до боли сердечной хотелось иногда взглянуть на детей Егора, и в особенности на Ваську, который сильно напоминал отца, когда Егорка был маленьким, а Елена была его нянькой.