Черкасов хмуро смотрел на поднимавшихся с нар мужиков. На тех же мужиков смотрел и Трухин, но он думал о них по-другому. Степан Игнатьевич, конечно, никак не мог подозревать, какие мрачные мысли и предчувствия волнуют директора леспромхоза. Но главное — что за люди приехали и как наиболее успешно с этими людьми работать? Этот вопрос и его занимал не меньше, чем Черкасова.
В бараке у сибиряков Трухин спросил, есть ли среди приехавших коммунисты.
— Я кандидат партии, — ответил ему молодой мужик с русой бородкой.
Трухин объявлял здесь то же, что и в других бараках: в леспромхозе установлен хлебный и продовольственный паёк; ударникам даётся дополнительное питание. Одобрительным гулом встретили вербованные сообщение о том, что весь день для них — первый день на лесоучастке — свободен.
— Устраивайтесь… Может, кому письма надо написать, починить обувь, одежду…
— А мы думали, что нас сразу на работу погонят, — сказал рядом с Трухиным рослый жилистый крестьянин.
Степан Игнатьевич повернулся к нему.
— Никто вас никуда не "погонит", — сказал он, присматриваясь.
— Это-то так, — согласился мужик. — Я только к слову сказал.
— Выходит, неверно твоё слово.
— Да чего там! — выдвинулся вперёд парень в беличьей шапке. — Нас сюда колхоз отправил. Значит, мы должны соблюдать дисциплину!
— Колхоз отсель далеко…
— А наказ его — близко!
"Колхозники", — отмечал про себя Трухин, глядя на группу разнообразно одетых крестьян, это уже не просто мужики.
— А этот почему там валяется? — спросил Черкасов, указывая на мужика в полушубке, лежавшего на нарах. — Больной он, что ли?
— Да нет, с нами ехал, — ответило ему несколько голосов. — Вроде здоровый был.
Мужик приподнялся на нарах. У него была маленькая голова с жёсткими волосами. Лицо почти без растительности, лишь редкие длинные волосинки торчали на подбородке во все стороны. Маленькие колючие глазки, словно два буравчика, вонзились в Трухина. Увидев, что перед ним начальство, мужик сказал:
— Извиняюсь. Малость вздремнувши.
Трухина неприятно царапнул его колючий взгляд. "Да, народ разный, — думал Степан Игнатьевич. — Но комсомольцы, колхозники — это серьёзная новая сила вдобавок к постоянным кадровым рабочим леспромхоза. Их надо организовать подружнее, покрепче. А как? Конечно, вокруг кадровых рабочих. В леспромхозе есть просто золотые люди — Филарет Демченков, Клим Попов, рубщик Москаленко, другие. Вокруг них надо и всех остальных собирать, сплачивать. Этот костяк постоянных кадровых рабочих нужно не только сохранить, чтобы он не потерялся и не растёкся в волне пришлых людей, но и умножить его за эту зиму. Актив надо создавать, ударников из вербованных растить…"
Трухин вспомнил свои весенние мысли о штурме. Тогда он думал, что штурм может решать успех всего дела. Сейчас всё это уже позади, и Трухин больше так не думает. "Когда надо большую массу народа, деревенского, крестьянского, приучать к производственной трудовой дисциплине, к организации, штурм никакой пользы не принесёт, а будет даже вреден, потому что штурм — это рывок. Отштурмовали — и хватит, до следующего штурма. Так и мужик прежде в своём единоличном хозяйстве работал. На весенней пахоте, на сенокосе и в страду он семь потов лил, а зимой на печке отлёживался. Но там это было также и с природой, с погодными условиями связано. А здесь, на производстве, должна быть постоянная планомерная работа, без рывков. И не штурм тут нужен, а хорошо организованное длительное соревнование".
Трухин думал, что в ближайшие дни надо собрать в посёлке рабочее, а может быть, и открытое партийное собрание, обсудить эти вопросы. Отдельно поговорить с комсомольцами. Как всегда, когда он о чём-нибудь думал, ему ясно виделось, какие практические меры нужны, чтобы желаемое стало действительным. Так и сейчас Трухин, не откладывая, решил поговорить с Широковым, чтобы уже завтра собрать комсомольцев. Но Сергея на Штурмовом участке не оказалось. В это время он шёл с Демьяном Лопатиным по дороге к Красному утёсу.
Демьян радовался встрече с Сергеем.
— Паря, я давно тебя не видел, соскучился по тебе, — говорил он, с обычной своей сердечностью обращаясь к Сергею. — Ты всё в Хабаровске работаешь, в газете? А я теперь тут, узкоколейку провожу. В тайге-то славно будет, как паровоз загудит! Лес повезут. Паря, красиво, когда чего-нибудь сам сделаешь. Вон на Штурмовом участке прошедшей зимой ещё лес стоял, а сейчас, гляди, дома новые сверкают. Люди живут. А уж железная дорога — красота! Как в восемнадцатом году мы с товарищем Лазо из Читы отступали, доехали тогда, помню, до самого Невера. Был там одни старичок машинист — Агеич. Он всё на паровозе сидел. Высунется в окошко, посмотрит, а потом как свистнет! Вот этот Агеич мне всё говорил: "У тебя, говорит, Дёмка, соображенье есть к нашему делу. Кончится война, вытурим япошек да семеновцев, приезжай ко мне, я тебя на паровозе ездить научу". Я, паря, эту мечту держал. На ремонте дороги был в Забайкалье, всё думал — остаться рабочим. А потом меня на этот самый Алдан погнало, будь он неладен! На Невере я оказался. "Должен, думаю, жить тут Агеич". Искал, искал — не нашёл. Куда-то он уехал, а может, и помер. Сейчас на этой узкоколейке техник мне тоже говорит: "Учись, таким же, как я, техником будешь. А я, паря, не знаю — то ли мне учиться, то ли жениться!