В это время лесина покачнулась в стволе, словно ожила. Витя не успел вытащить пилу, её сильно зажало. Коля Слободчиков бросился к вилке, схватил её и упёрся ею в лесину. Какое-то мгновение дерево клонилось в сторону, противоположную той, куда бросились Вахрамеев и Койда. Коля изо всех сил напирал вилкой на ствол. С полным спокойствием смотрел на это Тереха, но лишь до тех пор, пока дерево не стало валиться на Слободчикова. Оно словно по какому-то капризу изменило направление падения, или, как говорят лесорубы, стало "плясать". "Эх, ведь задавит парнишку!" Тереха подбежал к Коле, схватился за палку, нажал. Но вдвоём с одной палкой было плохо: друг другу мешали.
— Отойди! — прохрипел Тереха.
Коля отскочил. От напряжения на лбу у Терехи вздулись синие жилы, но он всё же преодолел страшную силу тяжести. Дерево вновь качнулось в нужную сторону и грохнулось наземь, подняв тучи снега.
Красные, задыхающиеся, бежали к Терехе комсомольцы, а он, бросив вилку, махнул рукой и пошёл прочь.
Комсомольцы, возбуждённо крича, стали между собою переругиваться.
Тереха вернулся на свою делянку и проработал до вечера. А вечером в бараке к нему подошёл Коля Слободчиков.
— Терентий Иваныч, — сказал комсомолец. — Вы меня простите за то… помните? — Слободчиков говорил почти сердито; не легко, видно, было ему виниться перед мужиком.
"Ну что ты поделаешь с этой молодёжью! Нашумят, накричат по молодости, а потом одумаются…" В груди у Терехи шевельнулось отцовское чувство.
— Ничего, парень, с кем не бывает, — прогудел он. — Ладно… У меня свой такой… в деревне. А поучить его, боюсь, некому!.
В конце месяца в бараках прошли собрания.
— Выполним пятилетку в четыре года! — призывали лесорубов ораторы.
В бараке, где жили сибиряки, висела стенная газета, в которой писалось о пьянке. "Разоблачим происки классового врага!" — выделялся в ней крупный заголовок. Но среди читателей газеты Корнея Храмцова уже не было. Он перешёл на другой участок. Исчезли ещё несколько лесорубов, лица которых никому не запомнились.
В начале ноября выпал и плотно лёг на землю первый настоящий снег. Прошла короткая, но свирепая пурга. Метельные вихри раздували перед бараками белые костры. В сизо-молочном тумане маячили сопки, лес стал голым. Но люди в лесу работали горячее, чем всегда.
Зима. Снега, снега. Вся тайга в глубоком сыпучем снегу. Задолго до рассвета начинают будоражить не ушедшую ещё ночь скрипы саней у бараков, людские голоса. Это суматошливое движение на лесоучастке прекращается не скоро. Бегают десятники, торопливо раздавая наряды, назначая рубщикам делянки. Покрикивают на лошадей трелёвщики. Лошади заиндевели, из ноздрей пар валит… Подгоняемые возчиками, они одна за другой уходят по укатанной дороге на просеке в глубину леса. Немало времени пройдёт, пока все рубщики и трелёвщики соберутся, разойдутся и разъедутся по своим местам. Мрак понемногу рассеивается, и вот уже занимается над вершинами жёлтых сопок на востоке скупая зорька, бледная и лёгкая вестница дня.
Гаснут далёкие звёзды. Затем нехотя поднимается солнце; оно не стремится забираться высоко, к зениту, а совершает свой путь какой-то урезанной дорогой, поднимаясь над одной сопкой и скрываясь за другой, ближайшей. Световой день короток, и люди стараются его удлинить. Поэтому они и встают в пору, когда ещё, как говорится, "черти в кулачки не бьются", а возвращаются в бараки глубоким вечером. Пилят и рубят при свете костров.
Сибиряки выходили на работу вместе со всеми. Егор Веретенников привычно уже брал в руки разведённую и направленную с вечера пилу. Тереха захватывал топор. С топором же шёл и Влас.
Егору зимняя работа в лесу правилась. Она напоминала ему дни молодости, когда приходилось в Скворцовском заказнике пилить дрова. Выходили они тоже тогда в лес несколько человек, шумной вольной артелью. В лесу разделялись. Начинали пилить в полушубках, кончали — в рубашках. Всё пролетало мимо — и малиновые зори, и голубой, в снегах, полдень. А что за прелесть потом, поздним уж вечером, сидя на свежем пне, закурить с устатку и, не чувствуя ни ломоты в костях, ни тяжести в руках, идти в зимовье, сидеть там и пить чай — крепкий, ароматный, настоенный, кажется, на самих запахах елового леса. Пить чай и разговаривать — немногословно, так, чтобы не подумали, что парень задаётся или хвастается. Разговаривать по-сибирски — сказать и помолчать, опять сказать… Пошутить при случае, но не слишком расшучиваться — зубоскалов народ не любит. И вот уже свеча погасла, и ты накрылся полушубком с головой, но кто-то ещё что-то рассказывает, и глуше доносятся до тебя эти голоса. Потрескивают дрова в железной печке; печка жарко топится. И первое видение — на границе сна и яви — посещает тебя. Что-то очень привычное, родное, кровное. Ты засыпаешь. И мнится, что ещё только минуту назад — всего лишь одну короткую минуту — бормотали тебе лесные лешие из тёмных углов зимовья какую-то небыль. А ночь уж прошла. Рассвет. Трещат углы и стены от мороза. Поворачивайся, парень, живее! Послушай, как звенят прокалённые стужей чурки. Любо стукнуть их топором! Топор-колун на длинном топорище в руках. Шире расставляй ноги, парень, посильнее размахивайся. Р-раз! Летят чурки поленьями, растут поленницы; бугрятся под рубашкой мускулы, горячая кровь бунтует в жилах…