— Сознательность показываешь? — начал снова Корней, вкладывая в эти два слова вполне определённый смысл: "показываешь сознательность" — значит только для видимости стараешься, подделываешься к новым порядкам.
— А что? — со злом сказал Генка.
— Да ничего, — засмеялся Корней. — Пойдём-ка лучше в столовку. Где у вас тут кормят-то? Только выпить у меня теперь не на что… — Семейский явно намекал на их разговор за выпивкой в железнодорожном буфете, и Генка понял, что Храмцов ничего не забыл…
В тесной кухне лесоучастка новые рабочие получали ужин — подходили с мисками к кипящему котлу. Храмцов смирно стоял вместе со всеми. Генка, получив свою порцию, жадно, обжигаясь, ел; он торопился скорее управиться с ужином, чтобы затем наедине подумать, как ему дальше держаться с Корнеем. В это время в кухню вошёл Демьян Лопатин. Радостное оживление было на лице забайкальца, когда он поздоровался с Генкой. Парень хмуро кивнул: "Не сказать ли Демьяну о семейском?" — подумал он. Или, может быть, Лопатин даже и не узнаёт его? Но Демьян, заметив Корнея, уже подошёл к нему.
— Ты, паря, откуда взялся, давно тебя не видел, — с усмешкой и нескрываемым подозрением спросил Лопатин Храмцова.
Корней повернулся к нему. В его глазах только на один миг мелькнула растерянность. Корней и не подозревал, что вместе с Генкой может быть этот широкоплечий, чуть прихрамывающий забайкалец-партизан, с которым Храмцову приходилось уже раньше сталкиваться, и он его опасался. Потом Корней подумал, что ведь Генка и тогда, в Забайкалье, держался вместе с Демьяном. На лице семейского появилось угодливое и даже льстивое выражение.
— А-а, это вы, товарищ Лопатин, узнаю, как же. Вы что же, начальник здесь? — заговорил Корней.
Демьян смотрел на его безволосое лицо, на сухую, птичью головку, и радостное оживление после свидания с Палагой покидало его. Словно этот человек одним своим появлением испортил так хорошо начавшийся день.
— Я спрашиваю — как ты попал сюда? — сухо перебил Корнея Лопатин.
Семейский принялся объяснять. Что же тут непонятного? Он всё время работает на строительстве и на ремонте железной дороги. Случайно попал по вербовке на лесозаготовки, но это не по нем. А сейчас услыхал, что здесь строят узкоколейку, и нанялся. Всё очень просто…
— Я тебя хорошо запомнил, — сказал Демьян, выслушав Корнея. — Ты почему тогда убежал? Тебя искали.
— Это с моста-то? Зарплата мне была неподходящая, в других местах больше платили…
Генка, покончив с едой, настороженно вслушивался в то, о чём говорили между собой Корней и Демьян. Он опасался, как бы Корней о чём-нибудь не проговорился, боялся, что упомянут его имя. Но ничего этого не было. "Не буду говорить Демьяну", — решил Генка.
Корней же многословно объяснял Лопатину, где он до этого был и что делал.
— А ну, давай документ, — сурово потребовал Демьян у семейского.
Он смотрел в бумажку. Корней Храмцов, уроженец одного из сел в Прибайкалье. Подписи. Печать. Всё было на месте.
— Ну, смотри, — строго сказал Демьян, отдавая бумажку.
— Мы без обману, — всё ещё льстиво, но явно приободрившись, ответил Корней.
Демьян подошёл к Генке.
— Ты за ним поглядывай, — кивнул Лопатин в сторону семейского. — Это жулябия известная.
— Ладно, — сказал Генка.
Он отвернулся от Демьяна, вышел из барака наружу и недовольно чертыхнулся. Смотря на него сияющими глазами, шла к нему по тропинке в снегу Вера Морозова…
Вера с отчаянием в голосе умоляла Генку послушаться её совета. Курсы десятников, на которые она его записала, на днях начнут занятия. Если Генка сейчас же поедет в Иман, то окончит их в августе. Как хорошо! К началу будущего лесозаготовительного сезона он станет уже десятником! Вера готова была пожертвовать всем для любимого человека — даже возможностью с ним встречаться.
Но на эту высшую, по её мнению, жертву Генка почему-то не хотел идти.
Они сидели за углом барака на брёвнах. Были уже сумерки, начинало подмораживать, но в воздухе после тёплого дня всё ещё разносился запах тающего снега. Генка сидел мрачный, нахохлившийся. А рядом с ним Вера — лёгкая, маленькая, в ватнике и шапке. Под шапкой её хорошенькое личико нахмуривалось, и на нём появлялось даже страдальческое выражение.