Мрачный, злой валялся он на нарах, и это состояние не укрылось от Корнея Храмцова. Семейский вообще присматривался к Генке. Что Генка ещё тогда, в Забайкалье, не выдал его, Храмцов оценил по-своему. И здесь, в леспромхозе, он тоже ничего не сказал о нём Демьяну Лопатину. Корней заключил об этом по тому, что Лопатин, проходя мимо, словно не замечал его. Казалось, он вполне удовлетворился той справкой, которую Храмцов ему показал. Но семейский чувствовал враждебность Лопатина к себе. А в этом парне он искал надёжного союзника…
От рабочих Корней узнал, что Генка собирался на курсы десятников, но почему-то не поехал.
— Да разве тебя пустят? — говорил он ему, оставшись с ним наедине в бараке. — Нынче посылают на курсы комсомолов. А ты кто? Куда ты суёшься с суконным рылом в калашный ряд! Нет, нам уж надо как-нибудь потихоньку. Мы нынче задавленные…
"Задавленные". Нечто подобное тому, что выражалось этим словом, чувствовал и Генка. А Корней уже прямо объединял себя с ним.
— Нам надо теперь втихую всё делать. Раньше-то я как хотел, так и жил. А нынче всё по струнке да по указке. А я не хочу, вот и возьми ты меня! — Корней впивался в Генку буравчиками глаз. — Я во Владивостоке кое-какой торговлей занимался, звал тебя, напрасно ты не поехал. Заработал бы крепко! — Семейский намекал на контрабанду…
Однажды Корней сказал Генке, что контрабандный спирт, который распивали в начале зимы в бараках, был привезён на Партизанский ключ в возах с сеном.
— Только не проговорись… ты смотри, — предупредил семейский.
Зачем же он говорит ему об этом? Генка сверкнул глазами в сторону Храмцова, отошёл от него. Достаточно ему было одного Селивёрста Карманова, чтобы ещё связываться теперь с этим семейским! Противоречивые чувства раздирали Генку. Он то решал идти к Демьяну Лопатину, чтобы рассказать ему всё о семейском, то метался в страхе, что его могут узнать. И оттого, что он боялся, он ненавидел всех людей, а особенно тех, из-за которых, как он думал, приходится ему сейчас скрываться. Он ненавидел Егора Веретенникова, хотя Егор и сам пострадал из-за него. Он ненавидел Демьяна Лопатина. Пожалуй, этого неунывающего забайкальца, который по широте души своей сделал для Генки так много хорошего, он ненавидел больше всех. И если бы Демьяна вдруг не стало, он был бы этому только рад.
Иногда ему казалось, что Егор, и Демьян, и другие люди, которые были ему здесь знакомы, каждый по отдельности и все вместе уже знают о нём. Неужели никто не сказал Егору Веретенникову, что здесь, рядом с ним, живёт он, Генка Волков? А если до сих пор не сказали, то ведь могут сказать! Как же тогда посмотрит на него Демьян Лопатин? А этот парень-корреспондент Широков? А старик Гудков, который при встречах бросает на Генку подозрительные, косые взгляды?
"Бежать!" — решил в конце концов про себя Волков. В бегстве он опять видел спасение. Разве один раз он уже не спас себя, убежав из Крутихи? В деревне его все знали. А он очутился в таких местах, где его никто не знал. Вот бы и теперь так сделать!
Генка начал копить хлеб на дорогу. Он собирал и припрятывал кусочки, опасаясь людей и не зная, с какой стороны нагрянет на него беда.
Вблизи делянки сибиряков проходила узкая лесная дорога, по которой трелёвщики возили брёвна. Тереха Парфёнов, идя на работу, нередко здесь задерживался. Стоя чуть в стороне, он смотрел на дорогу. Вот показалась впереди мохнатая, окутанная паром лошадиная голова. Сперва только и видно было, как мотается она под дугой, как ходят вверх-вниз уши. Потом уж различается грудь лошади, её напружиненные ноги. Оглобли саней совсем близко проходят у стволов деревьев, едва не задевая их; по дуге хлещут ветки. Трелёвщик, в шапке и ватнике, с вожжами в руках, покрикивает:
— Н-но! Эй! Н-но!
Тереха смотрел на коня, на трелёвщика. Вид упряжи, самый запах конского пота вызывал в нём близкие картины и воспоминания. Всё-таки добрых коней купил он у кочкинского мужика! Поглядеть бы, как его кони тянут плуг, как идут в запряжке. Ведь он их ещё не видел в работе. Купил и почти сразу же уехал сюда. Красавцы кони…
В леспромхозе, после того как Парфёнов сначала повздорил, а потом помирился с комсомольцами, он стал ещё старательнее. В полном восторге от сибиряка был Витя Вахрамеев.