— Так у тебя его и приняли! — качнув маленькой, птичьей головкой, сказал Корней.
— От кого не примут, а от меня должны принять! — проговорил Демьян. — Мне Никифор Семеныч, товарищ Шароглазов, пояснял: «Надо, говорит, Демка, с этими богатенькими чего-то делать! За что же мы, выходит, воевали, ежели они опять возрастут, да и останутся в целости-сохранности?! Надо их в одну веру производить! А то они нам, паря, весь коммунизм испортят!»
— Произведи-ка попробуй, всех не произведёшь! — снова возразил Храмцов.
— Да вот такого, как ты, надо было ещё при старом режиме оставить. При царе Николашке! А может, сейчас на остров послать!
Но все Демьяновы проекты и все разговоры его померкли перед одним всколыхнувшим и его самого и других ремонтников событием.
Неподалёку от того места, где строился мост и железнодорожники поправляли насыпь, подбивали рельсы, перед закрытым семафором остановился санитарный поезд. Из вагона показалась женщина с красным крестом на рукаве белого халата.
— Кого везёте, сестрица? — крикнул ей Демьян.
— Раненых, — был ответ.
В мгновение ока весть о том, что в поезде везут раненых, как электрическим током всех пронизала. Появились какие-то бабы с молоком, с яйцами. Ребятишки с ближней станции притащили полевые цветы. К подножкам вагонов протягивались руки, поднимались лица с выражением участия и сердечной доброты.
— Не надо, не надо… куда! И так полно всего — и продуктов и цветов… На каждой станции народ несёт! — взволнованно говорила сестра милосердия.
Демьян Лопатин упрямо старался пройти в вагон. Его не пускали, а он доказывал:
— Крайне мне нужно к раненым! Я сам был раненый, сам в лазаретах лежал, знаю… Я им кое-что скажу, паря. Пустите!
Наконец ему удалось пройти в вагон. Койки, белые простыни, бледные в повязках или без повязок лица… И всюду цветы.
— Здорово, ребята! — громким голосом сказал Демьян.
— Тише! — предупредила сестра.
— Ну, здравствуй! — ответил один из раненых. — Давай сюда.
Демьян подошёл, присел с краешку на откидной полотняный стул.
— Это где же тебя? — спросил он тише.
— Меня ранило на восемьдесят шестом разъезде. На самой границе.
— Знаю. Там, паря, места открытые. Кавалерией хорошо действовать…
— У них пулемёты, — сказал раненый.
— Ну и что — пулемёты? А если рассыпаться в атаку лавой…
Демьян наладился было поговорить на эту тему подробнее, но паровоз загудел, и его попросили из вагона.
Поезд ушёл. Демьян с решительным видом сказал Генке:
— Ну, паря, пришёл мой час…
На первом же попутном поезде он уехал в ближайший город и вернулся лишь через два дня.
— Белократы! — ругался он. В этом слове Лопатин соединял всё самое для себя ненавистное — и бюрократов и белогвардейцев. — Я им говорю, что хочу идти на войну, а они хаханьки строят! Нога, видишь ли, повреждённая! Верно, подшибли мне ногу станичники — да что с того? Я ж на коне! На коне-то я орёл! «Нет, говорят, конных у нас хватает». Ну, что ты скажешь? Тогда я им говорю, чтобы меня на политическую должность взяли. Китайцам бы я кое-чего объяснил. Сказал бы им: «Чего это вы, ребята, против Советской России поднялись? Кто вас настропалил? Вы ж позорите себя перед всем трудящимся классом!» Китайцы, паря, народ хороший, живо поняли бы, куда их своя офицерня завела! Может, нашёл бы я там знакомых партизан китайцев, с которыми мы в недальние годы белых крошили. Да нет, куда! Белократы! Никакого сурьеза не понимают. Ну, напоследок я им говорю: «Не меня, так хоть моего адъютанта возьмите! Парень у меня есть один хороший, молодой», — и Демьян повернулся к Генке. — Пойдёшь, а?