Но сказать так Платон не мог. Отдать хлеб почти задаром? Заготовительная цена никак не устраивала Волкова. «Попробовали бы они сами хлебушек-то вырастить». Нет, уж лучше пусть гниёт! Да, кроме того, хлеб нужен тем, которые его и без того прижали, не дают дыхнуть.
Нет, хлеб он не отдаст!
Платон таскал мешки, обливаясь липким потом. Растопыривая руки, бегала за ним испуганная жена. Фонарь бросал бледный, рассеянный свет. Однако он был достаточен, чтобы его заметил через забор из переулка Никула Третьяков, возвращавшийся в эту ночь с собрания бедноты. Никула перелез через забор и, подойдя ближе, громко сказал:
— Платон Васильевич, здорово!
— Ой, господи! — испугался Платон и едва не упал под мешком. — Кто тут?
— Это я, — и Никула вышел на свет.
— Леший тебя принёс! — озлился Платон.
— А я иду, смотрю: огонь. Уж не пожар ли, думаю… — издалека начал Никула.
— А-а, это ты, — справился с волнением Платон. — Ну вот, видишь. Хорошо. А я, брат, картофель в яму таскаю. Беда сколько нынче этой картошки уродилось — прямо девать некуда.
Никула ухмылялся. По его востренькому лицу с бородкой было видно: он же понимает, что в мешках не картошка, а хлеб, его не проведёшь. И, поняв, что Никула об этом сразу догадался, Платон посмотрел на него в упор, ожидая, что будет делать этот человек. Чувство досады и даже унижения испытывал Волков в эту минуту. Он зависит — подумать только! — от Никулы Третьякова, который раньше ползал бы перед ним на коленях. А теперь…
— Сомневаешься? Пощупай — картофель!
— Что ты, Платон Васильич! Нешто я не мужик, не отличу зерна от овоща!
— Нет, ты пощупай, пощупай.
— О, хороша картошка! Одолжи на семена.
— Что ж, — вздохнул Платон. — Сколько тебе?
— Да мешочка два… Я сейчас за мешками сбегаю.
Но Платон боялся отпускать мерзавца.
— Бери с мешками, потом занесёшь!
— И то, я в них тебе своей картошки насыплю, обыкновенной.
И всё это даже без улыбки, подлец. И этому подлецу ещё пришлось взвалить мешки на его сутулую, узкую спину. Ничего, не сломался…
Лишь перед рассветом Платон закрыл яму.
С этой ночи Никула потерял покой. Было ещё одно собрание бедноты. Никула трепетал, слыша, какие кары готовятся на укрывателей хлеба. А через несколько дней после собрания Никулу позвали в сельсовет. Встретил его Иннокентий Плужников.
— Где Платон хлеб прячет? — спросил Иннокентий Никулу.
— Не знаю, — похолодел Никула.
— Знаешь!
— Истинный бог, не знаю! — забожился Никула.
— Ты же в соседях с ним! Должен примечать!
— Не приметил.
— Ну, ну! Говори!
— Чего ты на меня, Иннокентий Митрич, — плаксивым голосом заговорил Никула. — Я Платону не родственник, никто. Вон Егор, может быть… знает!
— Егор? — насторожился Плужников.
— Я ничего не говорю, — испугался Никула.
Заметив, что Иннокентий больше не смотрит на него, Никула поспешил уйти из сельсовета.
А Иннокентий Плужников задумался серьёзно. Когда в сельсовет пришёл Григорий, он сказал ему:
— Никулу вызывал. Отпирается. Говорит: может, Егор?
— Егор?
Теперь пришла очередь задуматься Григорию. Поиски хлеба у Платона не дали никаких результатов. На завтра была назначена ещё одна проверка. Всем известно, что Платон хлеб имеет. Но у кого и где он его прячет? Иннокентий говорит, что хлеб мог спрятать Егор. Григорий мысленно сопоставил всё: родство Егора с Платоном; то, что Егор в последнее время сблизился с Волковым, купил у него коня, брал жатку; ко всему — Платон стал захаживать к Егору, чего раньше никогда не было. Иннокентий выжидательно смотрел на Григория. Может быть, кому другому Григорий и спустил бы, но тут речь шла о родственнике.
— Проверим? — не дождавшись ответа от Григория, спросил Иннокентий.
— Валяй! — махнул рукой Григорий.
Егор Веретенников вышел на крыльцо своей избы: он был в сенях, и ему послышался какой-то шум за глухой стеной забора. Потом распахнулись ворота, но из-за забора не было видно, кто приехал. Может, знакомец какой-нибудь из Кочкина или ещё откуда? Егор уж было приготовил на лице своём приветливую улыбку, но она мгновенно сошла, и все слова радушия и гостеприимства, которые он собрался было произнести, застряли у него в горле.
Ворота распахнули молодые ребята. И не озорники, нет! Комсомольцы. За ними стояли два человека взрослых — сосед Ефим Полозков и Савватей Сапожков. Впереди всех Егор увидел Петю Мотылькова. Паренёк был одет в отцовскую тужурку-полупальто. Она была ему несколько велика в вороте и плечах, но, видно, скоро станет совсем впору, — рослый этот паренёк вот-вот превратится в настоящего мужчину.