В Крутихе вторые сутки без перерыву шло собрание. Бабы ругались на мужиков: "Вы хоть бы на ночь-то разошлись, черти бородатые!" А мужики на баб: "Вы бы хоть дома побывали, ребят доглядели".
Никому не до дома, когда в дымных горницах сельсовета решалась общая судьба. Столы были отодвинуты к стенам. Прямо на них, на полу, на подоконниках сидели люди. Дым плавал облаками.
Хриплые голоса ораторов звучали глухо:
— Все в одну артель сбиваться — и никаких!
— Почему в одну? А может, я не хочу в Гришкину, под его начальство… Я свою организую — и всё!
— Кто это там?!
— Показывайся, организатор!
Показывается Перфил Шестаков. Борода растрепалась, шапка в руках.
— Пошто стращать? То коммуной, то теперь общей артелью… А ежели мы желаем артель, но махонькую, свою, значит, из своих соседей…
— Не со своего голоса поёшь, Перфил! Твои соседи давно у нас в артели! Богатенькие хотят в твоей "махонькой"-то спастись! — кричит ему Григорий.
— Раскулачить их, да и вся недолга. Ишь чего запели, свою артель им подай, кулацкую! — подаёт голос Ефим Полозков.
— Да разве я кулак? Разве я контра? — размахивает шапчонкой Перфил.
— Раскулачим и подкулачников, чтоб не подпевали!
— Ладно, мужики, ладно, давайте к одному приходить, — кричат бабы, у которых не топлены печки, не доены коровы, — артель так артель!
Григорий не спит уже которые сутки, но он бодр, зол и не пропускает ни одного слова, на всё даёт ответ.
А Тимофей Селезнёв сморился и устало хрипит:
— Какая же вторая артель без партейной прослойки?
Ты что, Перфил? У нас опыт есть… У нас руководство. Велика ли Крутиха для одной артели! В других-то местах вон по нескольку деревень в одной. Гиганты!
— Не хотим! Не желаем! Своей деревней обойдёмся!
— Ну, голосовать, что ли? Кто за то?
Но никто из мужиков не поднимает рук… Только президиум…
— Ах вы идолы! Что ж, опять агитировать?!
— А нам не к спеху…
И всё сначала… Ларион встаёт и начинает читать список вступивших в артель прежде и на этом собрании.
— Полозков? А нам не надо Полозкова! — кричит потный, красный Перфил. — Меня подкулачным обзывал, а сам, как в артель вступал, корову-то подкулачил да на базар свёз… А шкура на поветях гниёт!
— Товарищи, Ефим честно трудится у нас в артели. Вот, бабы, скажите — он вам помогал на скотном дворе!
— Я сам скажу, — медленно поднимается с места Ефим. — Действительно, верно, — говорит он, трудно подыскивая слова, — корову-то я забил. Да ведь она была яловая… А я был тогда не в сознательности. А теперь-то я сознал…
— Чего же ты сознал?
— Погодите, не мешайте человеку! По совести говорит!
— Я сознал, — продолжает Ефим, не обращая внимания на выкрик, — сознал, что в артели-то лучше, мужики! Право слово! — Ефим говорит громко и оглядывается вокруг. Шум стихает. — Поначалу сомневался, не скрою. А как ударил урожай… Да как увидал я, чего это может выйти, если всем сообща, значит…
— Видимый факт, — кивает головой Савватей Сапожков.
— А ежели мы всем селом, да мы и новину вздерём! Мы этим хлебом засыплемся. А что касаемо прежней вины моей — вот вам крест, честным трудом искуплю… Ну вот ни на капельку артель в обман не введу! Слово даю, дядя Перфил!
— Эх, была не была! — после этих слов вдруг бросает о пол свою шапку Перфил Шестаков. — Чёрт её бей! Пиши меня, Григорий Романыч!
— Сам записывайся, — сдержанно говорит Григорий, провожая глазами повернувшихся к выходу мужиков. — Пустите его к столу.
Перфил подошёл к столу.
— Вот тут пишись, — указал ему на листок Ларион.
Перфил согнулся над столом и, наклонив голову набок, вывел свою подпись. Ещё с утра он не знал, что именно сегодня сделает этот решительный шаг. Брат его Анисим ещё летом вступил в артель и звал за собой Перфила. Но жена заявила Перфилу: "Лучше не доводи меня до греха. Запишешься в артель — истинный бог, уйду от тебя!"
"Не уйдёт, чёрт, если все в артели будут! Куда же ей?" Он пришёл на собрание, как и все, послушать, посмотреть, как другие будут записываться. Выходил раза два на крыльцо, посидел на завалинке. О двух артелях Григория спросил действительно потому, что богатенькие подбили… А уколол Ефима Полозкова потому, что сам думал, ежели что, забить свою коровёнку…
Расписавшись, Перфил оглянулся. По рядам сидевших и стоявших мужиков пошло от одного к другому и выкатилось на улицу:
— Перфил решился…
Он отошёл, а на его место подошли сразу три человека. Среди них был Герасим Парфёнов — батрак у зажиточных братьев Алексеевых. У Герасима широкое лицо, большие руки, могучая грудь. И при этом детски-добрая улыбка.