Не проходило дня, чтобы в Крутихе не оказался какой-либо незнакомый человек.
Крестьяне быстро привыкли к этому. "Чего, небось агитатор?" — спрашивали они иного приезжего и, получив утвердительный ответ, или загадочно молчали, или задавали разные каверзные вопросы. Зажиточные мужики говорили:
— Агита-аторы! Наприсылали ребятишек из города, чего они в крестьянстве понимают!
А Кузьма Пряхин, старательный бедняк, удивлённо разводил руками:
— Дошлые, черти, ничего не скажешь! В самую душу залазят!
Кузьма, да и другие крестьяне слушали то одного, то другого агитатора. Комсомольцы, крутихинские и приезжие, сельские активисты, уполномоченные из города и района — все эти разные между собою люди по-разному обращались к ним, но суть была одна: крестьян убеждали встать на новый путь.
Краснощёкий красноармеец с коротко остриженной головой и серьёзным курносым лицом доказывал своему слушателю-крестьянину, что "политорганы Красной Армии чрезвычайно заинтересованы в коллективизации сельского хозяйства, поскольку в Красную Армию идут дети крестьян".
— Вы подумайте об этом, папаша, — говорил красноармеец. — При коллективизации деревня получит от государства машины. Выходит дело — пополнение в Красную Армию пойдёт технически подкованное…
Крестьянин, слушая красноармейца, согласно кивал головой.
— Ну, а вы как, товарищ? — подсела к Кузьме Пряхину после собрания молодая девушка — студентка педагогического техникума.
— А что такое? — спросил Кузьма и опасливо покосился на девушку. Хороша, черноброва, белолица, румянец так и пышет.
— Вы что же это не поддаётесь коллективизации? Вы же новую жизнь начнёте жить!
— Поздно мне новую-то, это как второй раз жениться, — а где уж мне…
— Да что вы "поздно", — придвигаясь ближе, горячо сказала девушка, — вы же совсем ещё не старый…
— Эге, а небось замуж за меня не пошла бы, — отодвигаясь, как от соблазна, отшучивался Кузьма.
— Вы, товарищ, напрасно, — сказала девушка. — Я к вам обращаюсь серьёзно. Может, я скоро приеду к вам учительствовать, вот мне и хочется, чтобы все сознательные крестьяне вступили у вас в колхоз.
— Эх, милая барышня! — сказал Кузьма Пряхин и загорячился. — Ваш-то папаша вступил?
— Его убили колчаковцы, — ответила девушка. — А мама вступила.
— А! — проговорил Кузьма. Больше он не нашёлся, что сказать.
— Вы небось бывший партизан? — не отступала девушка.
— Да, — сказал Кузьма.
— Ну вот, видите, — обрадовалась девушка. — У вас большинство партизан в артели. Смотрите… — девушка стала перечислять известных Кузьме людей. — А вы-то что же? — спросила она, ласково взглядывая на Кузьму.
— Эх, милая барышня! — снова сказал Кузьма. — Ты вот что объясни мне… Я буду работать, а другие — есть у нас такие! — лодырничать…
— Зачем же других-то людей видеть плохими, а себя хорошим? — усмехнулась девушка.
— Да пойми ты… — и Кузьма Пряхин стал выкладывать своей собеседнице такое, чего никогда не сказал бы, пожалуй, никому другому.
Потом он ругал себя за это, но словно какая-то брешь в нём самом была уже пробита…
Вслед за девушкой с Кузьмой — но уже после другого собрания — беседовал тот молодой красноармеец, который был, беспартийным, но политически подкованным". Затем на дом к Кузьме явился Петя Мотыльков. Паренёк совсем становился взрослым. Юношеская угловатость начала уступать в нём место мужественности, уверенности. Петя ведь не только пережил гибель отца, он ходил с комсомольцами искать кулацкий хлеб. Сейчас он, как сам говорил, "включился в коллективизацию". К Кузьме Пряхину он пришёл, как к упорному единоличнику, который ни на какую агитацию пока не поддаётся.
— Здравствуйте, дядя Кузьма! — начал Петя, вежливо поклонившись Пряхину.
— Здорово, коль не шутишь, — отозвался Пряхин. — Ну, как, Петя, мать-то? Поди, не нарадуется на тебя, какой ты стал большой!
В словах Кузьмы звучала покровительственность, юноша оставил её без внимания.
— Я, дядя Кузьма, к вам по делу, — сказал он. — Вы почему до сих пор не вступили в колхоз?
— Вон ты как, брат, сразу в лоб, — засмеялся Пряхин. — У каждого своя причина есть. Эх, Петя, золотой ты парень, жалко мне, видишь ли, труда своего…