— Дядя Кузьма, а детей своих вам не жалко? О них вы подумали?
— Вот о них-то и думаю. Им всё копил!
— А вы спросите — нужно ли им ваше богатство? Может быть, они считают, что в колхозе-то наследства побольше, — там новая жизнь!
— Это что же, я должен спрашиваться у своего Яшки да Машки? Яйца, брат, курицу не учат, — рассердился Пряхин.
Однако слова Пети глубоко затронули душу.
"Ну что ты станешь делать с этими ребятишками? — думал Пряхин. — А ведь им веселей будет в артели-то!"
— Я ещё завтра зайду к вам, дядя Кузьма, — сказал Петя, прощаясь, — а вы подумайте.
— Заходи ужо, — пробормотал Пряхин. Ему не хотелось только, чтобы разговор этот шёл при детях. И так смотрят на отца во все глаза. Словно хотят знать свою судьбу, а спросить боятся.
Петя зашёл и назавтра и снова смотрел настойчиво в лицо, с тем же выражением, что Яшка и Машка, требуя ответа. Пряхин выходил из избы своей, кружился по двору, заглядывал в стайки, где у него стояли корова и две лошади, хватался рукой за затылок, размышлял, раздумывал, наконец махал отчаянно рукой и снова шёл в избу — слушать, как его опять станут уговаривать Петя и другие молодые люди, агитаторы. Словно всё лучшее, что сумела советская власть к этому времени вырастить, пришло сейчас к трудовому крестьянину и заглянуло ему в глаза требовательно, как его собственное будущее.
Не один Кузьма Пряхин это испытывал. Огромный бородатый мужик Тереха Парфёнов избегал встречаться с молодёжью. Он ожесточённо скрёб свою бороду, едва заметив, что кто-то к нему норовит подсесть и начать всё тот же разговор. К Терехе один раз явился даже Ефим Полозков. Мужик как раз сидел дома. Ефим вошёл, снял шапку, поздоровался. Соседи поговорили о том, о сём, затем Полозков завёл беседу об артели:
— Так-то бы робить можно было хорошо, да людей вот маловато…
— Угу, — промычал Тереха угрюмо.
— Нам бы старательных мужиков побольше — мы бы раздули кадило… А которые послабже округ нас бы робили. В артели-то всем вместе можно великолепно жить…
Ефим говорил, а Тереха молчал. Тогда Полозков прямо спросил, что Парфёнов думает об артели. Тереха ответил:
— А чего ж артель? Пускай она сама по себе, а я, значит, тоже сам по себе…
— А ты подумай, Терентий Иваныч, — сказал Ефим.
— Чего уж тут, — ответил Парфёнов. — Думано.
— Жалко, брат, — сказал Ефим. — А я мечтал вместе с тобой робить..
С тем он и ушёл. Несколько дней никого не было, потом к Парфёновым пожаловал сам Ларион Веретенников, председатель артели.
— Ну, Терентий Иваныч, остановка за тобой, — сказал он весело. — Пришёл тебя сватать.
Хозяин угрюмо отмалчивался. Ларион, быстро поняв, что явился, очевидно, не во-время, перевёл разговор на пустяки. Но всё же под конец он снова предложил Терехе вступать в артель.
— Погляжу ужо, — молвил Тереха.
"Этого не скоро-то своротишь", — думал о Парфёнове Ларион.
Григорий Сапожков не давал покоя агитаторам и сельским активистам. Он сам ходил по избам. Любой повод использовал Григорий, чтобы сказать мужикам о колхозе.
Но результаты пока не радовали его. За всё время после первого собрания в артель вступило ещё только пять семей.
Григорий вновь назначал собрания. Агитировал, убеждал, доказывал, а время шло.
Вдруг стало известно, что в Крутихе организуется ещё один колхоз. Но Перфил оказался тут ни при чём.
Организатором его выступил молодой Карманов — сын Луки Ивановича, привлекавшегося к суду за убийство Мотылькова. В этот вновь организуемый колхоз записалось уже пятнадцать семей, в большинстве своём зажиточных мужиков.
Крутиха опять раскалывалась надвое.
В эти дни хмурый, молчаливый Тереха Парфёнов пришёл к Аннушке.
— Ну, где твой мужик? — спросил он.
— В Каменске, — ответила жена Егора Веретенникова.
— Чего там?
— Робит. С Никитой они. Никита-то плотничает, а мой-то уж не знаю чего… ему подсобляет, что ли.
— А где они живут? Не прописывали?
— Слыхать, на постоялом.
— Угу, — сказал Тереха.
Он посидел, помолчал. Аннушка предложила ему чаю. Тереха отказался.
После того как к нему приходил Ларион Веретенников, Тереха два дня сидел дома, никуда не выходя, с ожесточением мял свою чёрную бороду, мучительно, с напряжением думал. Главное, он только что привёл из Кочкина пару хороших томских коней. "С конями-то теперь только и жить, а тут нате — в артель! Да за них ещё и не уплачено". Между Терехой и его старым знакомцем — кочкинским зажиточным мужиком, у которого он взял коней, был сговор. Этот сговор касался Мишки и дочери кочкинского мужика. Но Тереха об этом пока не думал, а думал о том, как ему коней уберечь. Придя от Аннушки, он опять сидел. Жена с тревогой наблюдала за ним, а сын как ни в чём не бывало ходил по двору, съездил за сеном, потом поехал по дрова. "Молодой, ничего не понимает, дурак", — неизвестно почему злился на сына Тереха. Парень с дровами приехал вечером. Тереха вышел во двор посмотреть. Парень поставил воз с дровами у поленницы, распряг лошадей, отвёл их в стайку, задал им сена. Тереха наблюдал, как неторопливо, уверенно всё делал его сын, которого он в нынешнем году собирался женить.