Оставшись, видимо, довольным своими наблюдениями, Тереха зашёл в избу, сказал жене:
— Котомку мне наладь. Штаны там, рубаху положи. Да хлеба не забудь.
— Ты куда это, отец? — удивлённо спросила жена.
— В Каменск, — ответил Тереха.
Наутро он ушёл. Сын хотел его отвезти хотя бы до Кочкина, но Тереха отказался.
— Чего коней-то зря гонять, поезжай-ка вот лучше за сеном. Дорогу-то уж скоро, поди, развезёт, торопись вывозить сено…
— Ладно, тятя, вывезу, — сказал сын.
— Да не "ладно", а слушай, — строго продолжал Тереха. — Будут чего говорить, скажите тут с матерью, что меня нету дома, а без меня вы ничего не знаете. Да смотри, — сурово взглянул Тереха на сына, — коней береги! — И к жене, указывая на парня: — А ты за ним наблюдай.
Жена поклонилась.
— Я скоро… — нахмурился Тереха и С этими словами вышел из дома, как будто отлучался на полчаса.
После его ухода являлся ещё Николай Парфёнов; он приводился Терехе дальним родственником. Николай попытался с Мишкой, сыном Терехи, заговорить о колхозе, но жена Парфёнова сказала:
— Что ты, Колюшка, разве мы без хозяина-то можем? Вон он у нас какой сурьезный, господь с ним.
— Это уж правда, — усмехнулся Николай. Он тоже очень хорошо знал характер Терехи.
Кочкинский барышник Федосов, на заимке которого находил в своё время убежище Селиверст Карманов, решил строить в Каменске большой дом, чтобы капиталы свои хотя бы частично перевести в недвижимость. Федосов нанял плотников и приступил к постройке, оформив её на имя своего зятя — бойкого молодого человека, служащего госбанка, за которого недавно вышла замуж его дочь. Федосов не сам руководил постройкой, не вмешивался в эти дела и его зять. От их имени выступал подрядчик — заплывший жиром, румяный толстячок. Тонким, бабьим голосом, в котором звучала наигранная весёлость, толстячок подбадривал плотников:
— Постарайтесь, мужички! За нами не пропадёт!
Точь-в-точь как это бывало в старые времена.
На краю базарной площади в Каменске ещё год тому назад пялились на солнце золотые и серебряные вывески бакалейщиков, галантерейщиков — хозяйчиков, допущенных советской властью к торговле. Теперь эти частные лавочки уже одна за другой свёртывались, а на их месте открывалась кооперативная торговля. Бывшие нэпманы старались приспособиться к новой обстановке. Они тоже строили дома. Рядом с мелким частным в городе начиналось большое государственное строительство. На окраине города расчищался пустырь. Там закладывался оборонный завод.
Была во всём этом причудливая смесь старых и новых примет времени, однако новое всё более властно захватывало и будоражило городок.
Егор Веретенников и Никита Шестов работали на постройке федосовского дома с осени. Никита посмеивался, покрикивал, постукивал топориком и был постоянно весел. Егор часто делался задумчивым. Кроме них, тут было ещё четверо работников. Егор, понятно, ни с кем не делился тем, что с ним произошло в Крутихе. Только Никита Шестов знал кое-что, но и он не докучал Веретенникову расспросами. Всё же Егору и самому иногда казалось странным, как это он очутился здесь, вдали от дома, вне привычного ему уклада деревенской жизни, вынужденный заниматься делом, по его мнению, ненастоящим. Егор по всему складу своего характера был исконным земледельцем. Как истый крестьянин, он считал, что только то дело подходит ему, которое связано с землёй, с сельским хозяйством. А всем прочим можно заниматься, когда хлебушко есть. И он тяпал топором словно нехотя, подсобляя опытным плотникам строить дом.
Подходила пора настилать потолок, выводить стропила.
— На черта нам сдалось брёвна-то ворочать, пускай хозяин наймёт чернорабочих, — волновались плотники.
Толстяк подрядчик их успокаивал: рабочие будут. Как видно, он и сам был заинтересован в скорейшем скончании постройки.
— Сделаете работу — три дня будете гулять за мой счёт, мужички, — обещал подрядчик плотникам.