— Милости прошу, — пригласил Трухин. — А насчёт гиганта — дело нешуточное, ты подумай.
— И правда, спросим Стукалова. Вот приедет он на совещание уполномоченных… — проговорила Клюшникова.
Трухин вышел от неё со смутным чувством, что она так и не поняла, насколько серьёзно то, что рассказали ему Деревцов и Толстоногов. Сам Трухин не только практическую организацию колхоза-гиганта в районе, но даже и толки о нём считал безусловно вредными. Он с большим душевным подъёмом принял начало массовой коллективизации. Сам крестьянин по происхождению, глубоко знающий жизнь крестьян, он понимал значение того, что совершалось, как движение прежде всего самих крестьян. "Вот, — думал он, — началось то главное, ради чего все эти годы шла в деревне работа советского актива, коммунистов, комсомола.
Началось — по в каких столкновениях и противоречиях!". В сельсоветы приходили зажиточные мужики и заявляли:
— Желаем всё имущество отдать обществу!
Они думали спастись этим от раскулачивания. А беднота шла и раскулачивала их.
— Полюбуйтесь, товарищ Трухин, до чего мы дожили! — кричал озлобленный, взъерошенный мужик, в котором Степан Игнатьевич признал своего старого знакомого по партизанскому отряду. — Вконец изводят нашего брата! Завоевали советскую власть на свою голову!
У него за невыполнение твёрдого задания отчуждали имущество.
Трухин принимался выяснять, правильно ли этому человеку было дано твёрдое задание. В тех случаях, когда допускалась явная несправедливость, Трухин обычно вмешивался и добивался отмены неправильного решения. На сей раз имущество отчуждалось у кулака, хотя и бывшего партизана. Что было делать? Спросить совета у народа.
Трухин очень остро ощущал это мощное движение, поднявшееся из глубины народа. Но он также понимал, что переход к коллективным формам хозяйства был не простым и не лёгким. Он был поистине трудным переходом. Ведь старое создавалось веками, впитывалось с молоком матери. А новое только ещё рождалось. Понимая, что этому новому нужно помочь, Трухин отрицательно относился к разным непродуманным экспериментам в области коллективизации. Ему казалось, что для этого у него было слишком развито чувство реального, не позволяющее очень уж высоко залетать от грешной земли. Вот и сейчас он считал, что колхоз-гигант в Иманском районе создавать нельзя. О гигантах он слышал, их даже в газетах хвалили. "Но как это будет — соединить несколько деревень в одну? — думал он. — Перетащить в одно место избы из всех деревень? Да крестьянин даже плетень зря не будет переносить! А тут надо снимать с насиженных мест целые деревни! Зачем?" Волновало Трухина то, что в гиганте русским и корейцам, при их различном подходе к земле, придётся работать вместе. "У нас колхозы с самого начала так создаются: русские и корейские отдельно.
И это правильно. Зачем же их объединять? Для какой цели? Может быть, в будущем и потребуется соединять деревни, а сейчас это ничего не принесёт, кроме вреда. Но неспроста же Стукалов заговорил о гиганте как о деле решённом — так по крайней мере сказал Деревцов! Стукалов всегда подхватывает самые левые идеи. Но кто же сейчас-то его благословил выступать — пугать ими мужиков? Может быть, Кушнарёв знает это лучше, чем Клюшникова?"
Но редактор районной газеты тоже удивился, когда Трухин сказал ему о гиганте.
Тогда Трухин пошёл к Марченко.
Секретарь райкома в последние дни являлся на работу совсем больным. Он был бледен — бледнее обычного. В другое время Трухин непременно уговорил бы Марченко отправиться домой. А сейчас он только взглянул на него, поздоровался и стал говорить о деле.
— Получаются странные вещи, — начал Трухин. — Я сижу в райкоме, приезжают люди из Кедровки и говорят, что есть решение райкома организовать в Кедровке колхоз-гигант, а я, член бюро, об этом решении ничего не знаю. И другие члены бюро в таком же положении.
— Такого решения пока нет, но надеюсь, что оно будет, — усмехнулся Марченко.
— Будет или не будет, а Стукалов его уже проводит в жизнь!
— Во-первых, у тебя, может быть, неточная информация. Я, например, предпочитаю пользоваться информацией местных партийных организаций. А ты, очевидно, просто слухами от своих беспартийных друзей. Всякому, как говорится, своё. — Марченко прямо взглянул на Трухина. "Что, получил?" — говорил его взгляд. — А во-вторых, — продолжал он, — у Стукалова такой уж характер… — Марченко вдруг рассмеялся. Бледное, малоподвижное лицо его ожило, глаза заблестели, — экстремист, грубиян, может дров наломать, но зато решительный, ни перед чем не остановится! Этот его вид, — Марченко сделал брезгливый жест, — косоворотка, распахнутая на волосатой груди, нечёсаные лохмы, грязь под длинными ногтями… Я сначала видеть его не мог. А сейчас привык. И даже нравится такой Стукалов. А вот другие люди мне перестали нравиться… увы, к сожалению!