— Смотрите, джигиты, как разговаривает со мной этот голодранец! — выкрикнул Еркебай.
Сидевший на лошади рядом с байским сыном Ерсаин угодливо рассмеялся:
— Посмотрите на этого «богатыря», — указал он сложенной камчой на Тышканбая, — зад нечем прикрыть, а стоит, как ханский телохранитель!
Джигиты Еркебая засмеялись. Тышканбай весь подобрался, готовый вступить в схватку, распрямил плечи. Одной рукой он держал поводья лошади, во второй — твердой рукой сжимал готовую к бою камчу. Он с усмешкой посмотрел на Ерсаина:
— Эй, Ерсаин! И плохой собаке иногда дают кличку «Волкодав», хотя она и с кошкой-то справиться не сможет. Ты, видно, из той же породы: тебе дали имя легендарного батыра, а кто ты на самом деле? Дерьмо! — Тышканбай брезгливо сплюнул в сторону байского приспешника.
— Ах вы, твари! Совсем распоясались! Сейчас вы у меня по-другому заговорите! — в ярости воскликнул Еркебай.
Двенадцатижильной камчой он нанес удар Казамбаю. Но тот успел увернуться, и камча, не задев головы, прошлась по спине. Подавшись всем телом вперед, Казамбай со всей силой нанес ответный удар байскому сыну и выбил его из седла. В это же время ловким ударом Тышканбай свалил с коня на землю и Ерсаина.
Джигиты Еркебая кинулись на друзей. Заранее приготовленными арканами они стащили их с лошадей и, крепко затянув на ногах петли, пустили своих коней вскачь. Пришпоренные лошади неслись галопом, оставляя за собой кровавые следы.
Когда, наконец, всадники остановили коней и спешились, оба чабана, истекающие кровью, лежали без движения. Лица их были изуродованы, окровавленная одежда и кожа висели на них клочьями.
Убедившись, что чабаны недвижимы, истязатели вскочили на коней и поскакали туда, где свалились без памяти Еркебай и Ерсаин. Те с трудом приходили в себя. Еркебай гневно посмотрел на подъехавших джигитов и презрительно сказал:
— Нечего сказать, хороши защитнички! Не можете уберечь своего хозяина!
У него кружилась голова, его тошнило. Лицо байского сына было искажено болью и злобой. Ерсаин молча обтирал сочившуюся кровь. Не слушая оправданий, Еркебай вскочил на коня и вместе со своими подручными поскакал к искалеченным чабанам.
Казамбай и Тышканбай медленно приходили в сознание. Кожа на их лицах была содрана до костей, они не могли и пошевелиться, только с трудом, когда подъехали врага, приоткрыли глаза. Еркебай с помощью одного из джигитов спешился, торжествующим взглядом окинул обреченных.
— У, собаки! — с ненавистью прошипел он. — Свяжите этим красным ублюдкам руки!
— Стоит ли? На них и так живого места нет, — посоветовал Ерсаин.
— Голодранцы подобны псам. Такие же живучие. Связать, да побыстрее! — раздраженно выкрикнул Еркебай.
Подручные палача кинулись к чабанам. Казамбай взглянул на друга и, пытаясь ободрить его, с трудом заговорил. Голос его прерывался, каждое слово стоило больших усилий:
— Держись, дорогой! Мы умираем достойной смертью: чисты наши руки, сердца и совесть. Придет время расплаты!
Услышав слова джигита, Еркебай выхватил нож. Хриплый вздох ярости вырвался из его груди, и он одним взмахом перерезал Казамбаю горло. Затем остервенело всадил нож в шею Тышканбая.
Пиная остывающие трупы, он озверело кричал:
— Это им возмездие! Это им возмездие! Это ждет каждого, кто пойдет против нас! Все видели? Так запомните это! А теперь живо закопайте их! — злобно обратился он к своим джигитам.
Кош Карамана прибыл к переправе первым.
Суранши по поручению Алдажара примчался к броду, где переправляли скот чабаны. Караман, заметив его, насмешливо спросил:
— Что, браток, по-прежнему преданно служишь своему хозяину?
Слуге бая стало не по себе. Но, набравшись смелости, он отбросил сомнения и произнес:
— Караман, дорогой! Выслушай меня, Я много думал, и пришел сюда не как слуга бая, а как брат к брату. Мой отец был честным человеком, и меня учил жить честно…
Караман с удивлением слушал сбивчивую речь Суранши. Сначала он подумал, что тот подослан баем, и хитрит, желая разузнать настроение чабанов, выведать, что те намерены предпринять.
— Я не узнаю тебя, Суранши. Ты словно переродился, — осторожно молвил он, внимательно вглядываясь в лицо джигита. — Что ж, продолжай!
— С детства в нас вбивали покорность и смирение. Приказывают — исполняй, бьют — терпи, отбирают невесту — смирись. Бай сам раскрыл мне глаза. Я думал, что честной службой заслужу его уважение, но это было напрасно. Для него мы стадо овец, будь его воля, перерезал бы нас всех до единого. Нет мочи терпеть. Я тоже человек, у меня есть совесть, гордость. Раз новая власть за таких бедняков, как я, надо помогать ей во всем.