Бартоломью. С удивительной быстротой Бартоломью обмотал тунику вокруг горла стражника и скрутил ее в узел. Жгучая боль пронзила мою ногу, и я понял, что охранник, которого я держал, выхватил кинжал из ножен и, ударив им назад, задел мое бедро. Мужчина пытался ударить еще раз, но я успел отскочить в сторону, схватить его за руку и завернуть ее за спину, заставив бросить оружие.
В свете факела я видел, как Бартоломью пытается увернуться от лезвия меча, которым его пленник отчаянно размахивал, пытаясь освободиться от смертельной хватки. Но ему мешало длинное лезвие меча. Я понимал, что у меня нет времени. Если Бартоломью ослабит хватку, освободить нас будет несколько сложнее.
Быстрым рывком я откинул голову пленника назад и ударил о решетку с такой силой, что он потерял сознание. Когда охранник соскользнул на пол, я вырвал ключи из его рук. Быстро отпер камеру и, прежде чем пленник
Бартоломью успел среагировать, нанес ему резкий удар в живот, а затем в руку, державшую меч. Боль от удара заставила стражника выпустить оружие, и оно со звоном упало на землю. Бартоломью потуже затянул веревку на шее стражника. В тот же миг я ударил охранника кулаком по голове. Человек рухнул, и я перехватил у него факел, выпавший из его безвольной руки. Не теряя ни секунды, я отпер камеру Бартоломью и затащил одного из лежащих без сознания охранников за решетку.
— Хорошая работа, сэр, — задыхаясь, сказал Бартоломью, наклоняясь, чтобы помочь мне.
Как только мужчины были надежно заперты, я надел тунику и взял оружие охранников.
Я повернулся к Бартоломью:
— Мне нужно, чтобы ты нашел мое оружие, особенно алебарду, а затем показал мне наименее заметный выход из замка.
— Вам нужно обработать рану. — Бартоломью многозначительно уставился на кровь, просочившуюся сквозь штаны.
Я схватил тунику старого охранника и, оторвав кусочек от края, обернул вокруг ноги, крепко связав, чтобы остановить кровь. Сейчас у меня была только одна цель: найти Розмари. Я пойду на все, чтобы найти ее.
— Потом. — Я шагнул к двери. — Ты покажешь мне выход? Или мне придется пробиваться из этого замка напролом?
Напряженный от беспокойства Бартоломью посмотрел на меня:
— Вы не можете ехать в монастырь один, сэр. У аббата много вооруженной охраны.
— Покажи дорогу, — потребовал я.
Бартоломью на мгновение заколебался. Затем, блеснув восхищением в глазах, двинулся вперед:
— Следуйте за мной.
Я горячо молился, чтобы добраться до Розмари вовремя. Прежде чем аббат заставит ее сделать что-то, о чем она потом пожалеет.
С каждым вдохом я сдерживала крики ужаса. При виде Труди с ржавой железной клеткой на голове меня затошнило. Ее рот был неестественно широко открыт двумя зазубренными кусками металла и ужасным острым концом пыточного инструмента, который был засунут ей в рот. Губы Труди уже потрескались и кровоточили. Она закатила глаза, обезумев от боли.
Каждый раз, когда она давилась, острие инструмента резало ей язык.
— Пожалуйста, — взмолилась я. — Пожалуйста, начинайте церемонию как можно скорее.
Аббат стоял перед алтарем, размеренно размахивая ладаном.
— Я ценю ваше содействие, ваша светлость.
Охранник поставил Труди так, чтобы я могла ее видеть, но ничем не могла помочь. Они связали мне руки. Так что мне ничего не оставалось, как опуститься на колени на молитвенную подушку.
Настоятель, наконец, повернулся:
— Мне жаль, что до этого дошло.
Его безмятежность только пробудила во мне желание надеть ему на голову пыточное орудие и дать испытать его же жестокость на себе.
— Я не верю в ваше сожаление, святой отец. — Мой голос задрожал от усилий, которые потребовались, чтобы успокоиться.
— Конечно, сожалею. — Он поднял ладан и взмахнул им над моей головой. — Но не волнуйтесь. Я сохраню вам няню живой. Мне нет прока в ее смерти.
Он кивнул охраннику, стоявшему рядом с Труди. Охранник потуже затянул ремень на голове Труди. Острие вонзилось в ее рот. Няня сдавленно вскрикнула.
— Нет! — Я закричала и сглотнула желчь, которая подступила к горлу. –
Я сделаю все, что угодно. Что угодно. Пожалуйста, просто снимите это с головы Труди. Пожалуйста.
Аббат улыбнулся:
— Да. Это прекрасно работает. Я так и думал, особенно после того, как заметил вашу реакцию на пытки, которые я недавно организовал в городе.
Что он организовал?
Увидев мой невысказанный вопрос, аббат цинично улыбнулся.
— Мне нужно было убедиться, что вы все еще питаете отвращение к пыткам. Я знал, что это может пригодиться мне, чтобы контролировать вас, если в вас проснуться своевольные, непослушные желания, как сейчас.
Мое тело затряслось от ощущения предательства:
— Значит, шериф просто выполнял ваши приказы?
— Так и должно быть. Как и для вас.
— Это моя земля. Я законная наследница и правитель.
— Вы глупая молодая девушка, которая ничего не знает.
Его слова ударили меня, как пощечина:
— Мой народ любит меня. — Неубедительно вырвался мой протест.
Если шериф и аббат считали меня глупой, то может еще кто-то думал также?
— Вы по глупости опустошили бы свою казну и стали бы нищей, если бы я не вмешался и не стал уничтожать бедных на ваших землях.
— Это вы уничтожили бедных? — Его слова снова поразили меня в самое сердце.
— Будь ваша воля, вы отдали бы все до последней вещи этим негодяям.
Я решил, что единственный способ спасти вас от такой глупости –
избавиться от тех, кто требует много, но мало дает взамен.
— Значит вспышки болезни начались из-за вас? — Тошнота, сопровождаемая острой болью от его предательства, подступила снова.
— Вы оцените то, что я спас ваше состояние. — Аббат не двигался, только продолжал медленно раскачивать надо мной клубок благовоний. –
Надеюсь, теперь его будет достаточно, чтобы построить аббатство и собор, которые мы планировали все эти годы.
— То, что вы планировали.
— Построив их, вы оставите наследие.
— А вы обретете больше власти и славы?
Аббат не ответил. Но, судя по блеску в его глазах, я была близка к истине.
Как я раньше не замечала его скрытых мотивов? Он хорошо их прятал.
Или, возможно, когда я смирилась с жизнью в монастыре, до того, как узнала об исключении из обета, аббату не нужно было ничего скрывать. Он просто планировал контролировать меня, как всегда это делал. Из-за своей неуверенности в себе я слишком часто обращалась к нему и позволяла легко манипулировать собой, как пешкой в шахматной партии. Но когда замаячила реальная возможность моего замужества он понял, что потеряет способность контролировать меня? Не он ли стоит за всеми этими странностями во время ухаживаний, не он ли пытался убить рыцарей?
Я опустила голову, боясь, что он увидит отвращение, бурлящее во мне.
Я хотела спросить — как он все это провернул. Возможно, они с шерифом работали вместе. Но какая теперь разница? Я знала достаточно. Я знала, что человек, которого я всегда обожала и которому доверяла, был не тем, кем я его считала. Гнев поднялся в моей груди. Мне хотелось встать и наброситься на аббата. Но один брошенный взгляд на кровь, стекающую по подбородку
Труди, и я поняла, что ничего не смогу сделать. По крайней мере сейчас. Я не могла больше рисковать, причиняя боль моей дорогой няне. И стражники явно были преданы аббату.
Аббат начал молиться по-латыни, произнося первые строки церемонии, которая безвозвратно превратит меня в монахиню. Как только я произнесу клятву, я буду связана жизнью в монастыре. Никто не сможет изменить мое будущее, даже если захочет. К моему гневу на аббата примешивалась боль от всего, что я теряла, от красоты жизни и любви. И Деррика. Я опустила голову ниже, тяжесть печали и ужаса от всего происходящего давила и угрожала расплющить меня. В каком-то смысле это были похороны. Поскольку было уже далеко за полдень, я не сомневалась, что аббат выполнил свою угрозу и убил Деррика. При одной мысли о том, как он страдал, мне хотелось плакать.