— Нет, нет и нет! — Эльза Юрьевна металась от одного присутствующего в комнате к другому. — Я отказываюсь верить! Это не может быть один из нас. И уж точно не Поль. Вы видели его глаза? Он не способен на настоящую подлость. Ревность, злость — да, это может быть. Но убийство? Он любит мир, стихи, Маяковского… Он любит жизнь! Такие не убивают…
С улицы вернулась Ирина, которую все это время Поль уговаривал не рассказывать Арагонам, что он, воспользовавшись опьянением Эльзы Юрьевны, принял подарок, о котором потом молчал, хоть знал, как эта книга важна.
— Я объяснила, что скрывать ничего не буду, он обиделся и ушел то ли жаловаться Гавриловскому, то ли помогать ему с машиной. А может, и мешать, потому что по его собственному признанию он не способен завести мотор, так как боится резких звуков!
— Во-о-от! — хором с нажимом произнесли Эльза Юрьевна и Коля, имея в виду прямо противоположные вещи.
— Тот, кто боится громких звуков, не стал бы стрелять! — объяснилась мадам Триоле. — Хотя… — она снова сбилась. — Поль такой ранимый, такой впечатлительный. Возможно, его сбил с толку тот мой рассказ о жившем в доме «Слово» убийце, застрелившем дочь и жену, чтобы спасти их… Зачем? Зачем я тогда стала говорить, что в жизни такой мотив вполне может служить оправданием…
— А еще повышенное внимание к истории с книжкой подозрительно! — подлил масла в огонь Коля. — Была бы ситуация обычной, проговорился бы и тут же позабыл. Но наш преступник понимает, что «Капитал» в данном случае может быть уликой.
— Давайте не будем делать поспешных выводов, — осторожно вступил в беседу Морской. — Мы потому и пришли к вам, Эльза Юрьевна, чтобы вы поговорили с Полем. Ну, так, как вы умеете, — он сделал руками в воздухе витиеватые па, явно намекая на что-то магическое. — Гипнозом или встречной откровенностью… Уж и не знаю, чем вы так влияете на людей, что все вам сразу изливают душу… Но, будьте так любезны, расспросите Поля про его отношения с Миленой и про то, что он на самом деле делал в вечер убийства.
— Да, кстати! — вмешалась мадам Бувье. — У парнишки алиби. Как вы в удобный вам момент забыли, — она презрительно сверкнула глазами в сторону Морского, — Гавриловский притащил тем вечером сонного Поля в квартиру и уложил спать в кресло.
— В это кресло? — насмешливо спросил Морской, показывая рукой на гору покрывал и тряпок, оставшихся вместо поэта Шанье в гостиной. — Не знай мы, что его сейчас здесь нет, могли бы думать, будто он тут спит, закутавшись.
— Мда, — неожиданно проявила покладистость поэтка. — Ваша правда. Признаю ошибку. Я, знаете, с тех пор, как побывала на балетном спектакле Ирины Александровны, поняла, что зря критиковала танцовщиц, и теперь легко допускаю, что могу быть неправа. Оказывается, балет — действительно серьезное искусство и заслуживает свободы, в смысле, эмм… уважения. — Поймав на себе возмущенные взгляды, она ничуть не смутилась. — А что я такого говорю? Момент всегда неподходящий! Когда я еще это смогу поблагодарить Ирину Александровну за доставленное удовольствие и… извиниться? Милена бы меня поняла, я уверена. — Она обвела строгим взглядом всех присутствующих, потом царственно вскинула голову и заявила: — У меня все. Можете продолжать расследование. Мадам Триоле, вы поговорите с Полем?
— Спасибо, Анита. Но… я не могу… — Эльза Юрьевна явно считала, что Бувье своей речью просто затягивала время, чтобы она успела обдумать просьбу следственной группы. — Если допустить, что Поль действительно преступник, то от расспросов он, конечно, уклонится. Или отшутится. Или, что хуже, отоврется, как с книжкой Маркса… Если же вы ошибаетесь — а я почти уверена, что так, — то я обижу друга подозрением. Поймите, он шалопай и, в сущности, мальчишка, но он нам близкий человек. Как и любой из делегации. Мы потому и приняли Поля в наш круг, что многие суждения у него красивы и нестандартны, а интересы глубоки и… как бы так сказать… все про добро… Все о спасении, а не об отнимании жизни. Я не смогу расспрашивать о том, во что сама не верю. Да, к тому же Поль слишком хорошо со мной знаком. Я для него не авторитет, я же не Маяковский, — она тихонько засмеялась — Вот если бы те заветные секретные слова, что Маяковский когда-то сказал Полю, произнесла я, то, конечно, он был бы со мной полностью откровенен. Но, увы…
— Да знаю я прекрасно, что мог говорить Маяковский начинающему поэту, — неожиданно разнервничался Коля. — Он всем одно и то же говорил. И добавлял, мол, это по секрету между нами и это никому не говори. Я знаю, потому что случайно услышал, что он для мальчишки одного за кулисами вещал. — Николай покраснел и даже отвел глаза. — А перед тем слово в слово мне то же самое говорил, когда я подошел после выступления…