— Верно подмечено! — хмыкнула поэтка. — Я про Милену. Очень уж прямая. Я как-то даже спросила, не проглотила ли она палку. Но Милена шутку не поняла и ответила, мол, что вы, ничего я не глотала… — Тут Бувье широким жестом прижала руку к груди и поклонилась в сторону Эльзы, явно извиняясь не только за последнюю реплику. — Но я вас перебила, прошу прощения…
— Так вот, — то ли не принимая извинений, то ли не замечая их, продолжила рассказчица. — Всю дорогу из Парижа до Москвы мы Милену почти не видели. Ее укачивало в поезде, и потому она купе не покидала. Даже обеды ей мадам-поэтка сама носила из вагона-ресторана. Мы еще смеялись, что не понятно, кто за кем ухаживает. В Москве всю неделю мероприятий Милена тоже держалась в тени. Пару раз вышла куда-то с нами, но в основном сидела в номере. Считалось, что ей все еще не здоровится. Я даже заподозрила подвох — кто ж, приезжая в путешествие, сидит в гостинице? — но потом, когда, уже в Харькове, у бедняжки совершенно осип голос, я поняла, что Милочка и правда больна… Но, кстати, даже будучи больной, она оказывалась иногда полезна. То за продуктами сходит — я люблю готовить дома, и здесь тоже кое-что делала, хотя у вас в стране и любят общепиты, и в нашей квартире, как вы видите, даже и кухни нет, то примус разожжет — у меня вечно ссоры с этими техническими новинками, а когда он стоит прямо в коридоре, опасность устроить пожар увеличивается в стократ, то еще в чем-то поможет по хозяйству… Мы ведь даже в Париже без домработницы живем. Все эти ложные убеждения, мол, один человек не должен унижать другого, перебрасывая на него свои бытовые проблемы, прочно внедрились в наши головы. Несуразность этих сентенций я поняла уже тут, когда прочла заметку в «Известиях». Пока мы у себя в Париже воображаем, семьи молодых рабочих в СССР нанимают домашних помощниц, чем ликвидируют безработицу и улучшают свой собственный быт. Домработницам — быть!
— Зачем? — вырвалось у Светы.
— Из экономии! — Мадам Триоле распахнула шкаф, достала из увесистой стопки бумаг аккуратно вырезанный из газеты лист, потрясла им в воздухе и даже зачитала: «Работающая жена в придачу к доходу мужа приносит в дом 300 рублей в месяц. Зарплата домработницы — 18 рублей в месяц, плюс стол и жилье. Спать домработница может на кухне». — Ну… В тех домах, где кухня есть. А там, где нет, вместо нее, как видите, с успехом используется коридор, значит, спать можно и в коридоре. По всему выходит, что рабочий Иванов должен отправить жену работать, предварительно развязав ей руки приглашением в семью домработницы из деревни, — отвлекшись от газеты, мадам Триоле лихо констатировала: — По части правильного быта и умения жить СССР тоже дает фору всему миру.
— Давайте сменим тему, — умоляющим тоном вставил Коля, который с момента, как женился, стал уделять серьезное внимание ведению домашних дел, и прекрасно понимал, как далека мадам Триоле от советской жизни. Опасаясь, что она начнет задавать вопросы и придется врать или порочить советский строй, рассказывая о реальном положении дел с возможностью спать на кухне или кормить еще одного члена семьи, Николай кинулся за спасением к мадам-поэтке: — Мадам Бувье, ваша очередь. Что вы можете рассказать о Милене?
— Вообще-то, ничего не могу, — резко ответила поэтесса. — Но расскажу. Потому что обещание неразглашения чрезвычайные ситуации не учитывало. Верно же? Итак, — она величественно откинула голову назад, и капюшон слетел окончательно, обнажая спутанные волны седых волос. — Милена Иссен была знакомой Эфрона. Сергей Эфрон — милейший человек, семье которого я иногда помогала в знак уважения к поэтам и несчастным. В последнее время он занимался какими-то запутанными делами, связанными, кажется, с Союзом возвращения на родину или чем-то в этом роде. Меня он агитировать не смел, но многие, попав под его безграничное обаяние, готовы были все бросить и возвращаться в СССР. Милочка была как раз из таких. Она хотела на родину, хотела к сестре, хотела в общество, которое казалось ей идеальным… Эфрон сперва бедняжку обнадежил, но потом оказалось, что Союзу возвращения ее кандидатура не подходит. Революционной романтики — хоть отбавляй, но к лишениям особо не готова. И не владеет ораторским искусством. И так стеснительна, что журналистам не предъявишь. По правилам, Сергей должен был прекратить с Милочкой всякое общение, но он ведь прежде хороший человек, а потом уже агитационный деятель. И он решил помочь весьма экстравагантно. Через меня. Попросил меня взять Милену с собой в СССР в качестве компаньонки. Пусть переехать насовсем нельзя, но можно хоть одним глазком взглянуть на мир, который так тебя волнует.