— Постойте! — вмешалась Эльза Юрьевна. — Иван Падалка? Не тот ли это художник, что проживает с нами в одном доме?
— Проживал! — и согласился, и в то же время поправил Морской. — Он переведен в Киев, как и многие. Распрощался с Харьковом навсегда. Вчера переехал, насколько мне известно…
— Уехал, а не переехал! — словно девчонка обрадовалась возможности похвалиться своим всезнанием мадам Триоле. — Он должен был переезжать совсем, но ему не подобрали новое жилье… Под окнами у нас вчера гуляли шумный праздник. Я вышла разузнать, в чем дело, — оказалось, это проводы специалистов на место новой столицы. Всю нашу делегацию тут же пригласили. Застолье оказалось долгим и пышным. Гуляли, как я поняла, в основном художники, живущие в доме, их друзья и ученики… К вечеру часть празднующих отправилась на вокзал, а остальные продолжили праздновать. К ночи со двора перебазировались в мастерские под окнами. Но это я слышала уже из собственной постели: я никогда не выпиваю с посторонними людьми, поэтому довольно быстро ушла домой. Зато, пока была в компании, успела сблизиться с женой Ивана Падалки. Узнала, что жить Ивану Ивановичу в Киеве не то что с семьей, а даже и самому по себе негде, поэтому отъезд его считается не переездом, а временной командировкой. Семья остается в Харькове, а сам Падалка будет ночевать там же, где и работать, — в каком-то учебном заведении. Надеется хоть пару раз за месяц вырываться домой, к жене и сыну…
Николай покосился на явно насторожившегося водителя автобуса, а умница Морской лихо ввернул:
— Все это временные трудности, мадам. Уверяю вас — вот-вот у такого выдающегося художника и его семьи появится своя квартира в новой столице. Харькову же останется прекрасный театр с уникальными росписями на стенах…
Дальше Владимир переключился на последний пункт экскурсии — писательский клуб имени Василя Эллана-Блакитного, а Коля начал мысленно прикидывать, кто из наружного наблюдения сейчас может быть в управлении и как выспросить все поосторожнее.
Бывший тесть Морского жил в двух шагах от реки, в нижней части центра, считавшейся не слишком удобным местом обитания. Света этот район любила, всеобщих жалоб на его сырость не разделяла, потому шла сейчас по указанному Владимиром адресу с большим энтузиазмом. Вот и обещанное живописное зеленое болотце, которое, несмотря на заверения городских служб, что район «осушен», все равно никуда не девается и радует глаз прохожих. Вот и старая водонапорная будка с большим, похожим на пожарный, краном. Бросишь в кран монетку — получишь ведро воды. Когда напор в кранах возле дома бывал слабоват, жители ходили за водой к будке. Сам факт покупки воды за деньги, конечно, попахивал наследием дурного буржуазного прошлого — в социалистическом государстве все природные ресурсы народные, потому принадлежать людям должны бесплатно, — но попытки современных инженеров заставить будочный кран лить воду без монет успехом не увенчались, а с другими кранами будка работать отказывалась.
А вот и дом деда Хаима. Света узнала его даже не по табличке с номером, а по тому, что оплетенный густой зеленью деревянный заборчик был аккуратно выкрашен даже под прилегающими к нему толстыми бревнами скамеек. Да и калитка была на месте, не в пример двум таким же, только что пройденным Светой дворам, в которых на калиточных петлях болтались лишь несколько досок. Верно Морской сказал: «Как увидишь там ухоженный двор, значит, пришла к Хаиму. А окна его легко узнать по крепким свежевыкрашенным рамам. Короче, длинная деревянная лестница на второй этаж, дверь в конце веранды».
Света толкнула калитку и оказалась в зашнурованном бельевыми веревками, пахнущим свежей стиркой дворе. Вдруг одна из простыней отодвинулась и из-за нее показалось веснушчатое лицо довольно молодой, но совершенно седой женщины. Мелко двигая челюстью, она грызла ноготь указательного пальца и исподлобья пристально смотрела на Свету.
— Бригады прошли? — деловито спросила она вместо ответа на Светино вежливое приветствие. — Уж так снуют, так снуют! И в хате ширяют, и в соломе. Что бедняк, что середняк, у них одно на уме — сдавай им хлеб и все, что есть. Твари большевистские!