— Отменная история! — похвалил поэт Поль, язык которого уже немного заплетался от выпитого по дороге пива. Удивительным образом неподалеку от одной из точек экскурсии Поль разыскал вожделенную забегаловку, у другой — бочку с разливным, у третьей — просто магазинный прилавок. Каждый раз он отлучался «попробовать», причем делал это быстро, незаметно и прежде, чем кто-то успевал его остановить. — Как только доберусь до своего рабочего кресла, сразу запишу эту историю!
— Да вы ее не вспомните, дружище! — перевел слова Арагона для Коли с Морским Гавриловский. — Когда же вы успели так набраться? Не от вина же в клубе вас развезло? — И тут же стал переводить ответ поэта: — Мэтр, не сгущайте краски, я в порядке. От алкоголя я не теряю связь с реальностью, а лишь расширяю границы сознания, что помогает мне лучше и ярче ощущать этот мир. К тому же я не просто пью, а провожу исследование. Известно ли вам, что в СССР нынче существует всего четыре сорта пива? «Светлое № 1», «Светлое № 2», «Темное» и «Черное»? При этом утверждается, что все многообразие, коим полна Европа и которое царило на советском рынке еще в нэп, покрыто этим мизерным набором! Я должен все проверить на себе, пусть даже и с ущербом организму! — Поэт порывисто смахнул со лба прядь волос и, комично изображая серьезность, продолжил: — Пока могу уверенно сказать, что их «Светлое второе» — это наше «Венское». Везде одно и то же. Других пока в продаже не заметил.
— Я думала, вы в Харьков приехали делать исследование о Маяковском! — фыркнула Эльза.
— Круг моих интересов куда шире узости ваших представлений обо мне! — отрезал поэт с пафосом. — В этом городе меня интересуют сразу три темы: Маяковский, пиво и, между прочим, архитектура! В частности, домишко по адресу Пушкинская, 94. Дом моего родного дяди, если честно. Он в нем почти не жил, был вынужден уехать. Я обещал, что загляну проведать, как там дом.
— Так что же вы молчали? — оживился Морской.
— Он забыл, — продолжала насмешничать мадам Триоле. — На самом деле пиво с Маяковским куда милее Полю, чем наказ старика-дяди.
— Мы можем съездить к этому особняку, — предложил Морской, обрадованный неожиданной возможностью политически грамотно завершить экскурсию. — Сейчас этот дом знаменит тем, что в нем останавливался товарищ Сталин. В 20-м, когда в Харьков только-только вернулись наши. Поедем?
— Ох! — жалобно огляделся Поль. — Ну что вы, право слово. Я уже заготовил речь для дяди, что дом тот не нашел, что адрес не запомнил… Моей работе о Маяковском этот визит не поможет, а организму — лишние нагрузки. Кто знает, что за пиво там на Пушкинской… Вы обещали, что вот этот сад — последний пункт, а дальше можно будет и вздремнуть…
— Как скажете, — разочарованно пожал плечами Морской и начал проговаривать заготовленную часть экскурсии: — В книге моего друга Гельдфайбена про визиты Маяковского в Харьков приведен один любопытный разговор. Проходя неподалеку по Чернышевской улице, Владимир Владимирович узнал, что там когда-то имел комнату поэт Велимир Хлебников. Маяковский оживился и стал рассказывать, как ценит его творчество. И тут же припомнил, что именно в Харькове, как ему рассказывали, в университетском саду Есенин с Мариенгофом устроили для Велимира Владимировича публичную процедуру «коронования председателя Земного шара». Вот, мы сейчас на этом месте. Тут Хлебникова и короновали…
— Я тоже слышала эту историю, — вмешалась Эльза Юрьевна. — Она отвратительна. Хлебников уже был болен, уже считался «человеком со странностями». Идея сообщества «Председателей Земного шара» уже воспринималась им как что-то очень важное. В 15 году, когда он все это только придумал, речь шла о красивом благородстве, об ответственности одаренных людей за все человечество, о содружестве сильных духом творческих личностей. В 17-м, когда они писали Временному правительству в Мариинский дворец, мол, «Правительство Земного шара постановило: считать Временное правительство временно не существующим», все это было элегантно и умно. А после, когда вместо тонко чувствующих мир единомышленников Хлебников наткнулся на безграмотных, хоть и одаренных, шумных пьяниц, вроде Есенина и Мариенгофа, идея превратилась в гадкий фарс. — Дальше Эльза Юрьевна заговорила на французском, а Гавриловский всем переводил. — Захлебываясь от смеха, на глазах зрителей, которые пришли послушать стихи Есенина, организаторы вручили серьезному и бледному Хлебникову титул и перстень, на время позаимствованный у случайного приятеля-литератора. Перстень, естественно, после мероприятия обещали вернуть, о чем Хлебникова никто не предупредил. В итоге Велимира Владимировича довели до слез, силой отобрав перстень и грубо растолковав, что поверить, будто посвящение было не шуточным номером, а серьезным актом, мог только полнейший кретин. Маяковский, кстати, никогда так не поступил бы с Велимиром Владимировичем. Да и вообще ни с кем не поступил бы. Зря вы вспомнили про этот эпизод, я вами даже стала недовольна.