— Значит, так! — сказал Коля, наконец. — Ты сейчас немедленно успокоишься. Вернешь на место вещи гардеробщицы и уедешь домой.
— Что? Ни за что! — от возмущения Света и правда моментально перестала рыдать. — Мы с тобой сейчас пойдем в это ваше управление вызволять Морского. Ты же слышал, что им просто для плана арестанта не хватало…
— Не слышал! — разозлился Коля. — И ты тоже ничего не слышала. Иначе придется нам в управление с другими целями идти. Мне — под трибунал за разглашение служебной тайны о запланированном аресте. Тебе — за намеренный срыв ответственного задержания. Езжай домой, сделай вид, что ничего не случилось, и, я тебя умоляю, постарайся сдержать уже, наконец, свой дурной характер и не ставить мне больше палки в колеса. Не человек, а натуральная вредительница!
— Дурной характер? Вредительница? — От обиды Света растерялась и не сразу нашла, что сказать. Но тут же собралась и на одном дыхании выпалила: — Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, но учти, если ты не вызволишь Морского, я весь город на уши поставлю, но справедливости добьюсь. И вообще, — тут ее снова понесло, — сам дурак! Покрываешь дружков своих бесчеловечных, скоро таким же станешь и честных людей в застенках гнобить начнешь!
— Ага, — Коле стало даже немножко смешно, — и младенцев начну есть вместе с советскими крестьянами. Переобщалась ты, как я посмотрю, с вашей хваленой Тосей…
Света побледнела, резко развернулась и бросилась бежать вверх по улице. Николаю хотелось догнать ее, вернуть, объясниться, но он понимал, что сейчас дорога каждая минута, и тратить время на скандалы с женой непростительно. Ночь обещала быть горячей и наполненной сложными встречами.
10
Следующим утром из зловещей тени, отбрасываемой зданием городского ГПУ, вышли в полуденное пекло двое граждан довольно странного вида и поведения. Невнимательному зрителю могло показаться, что сотрудник милиции конвоирует распоясавшегося хулигана «куда следует», но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что, во-первых, «конвоируемый», даже пошатываясь и имея помятый вид, держится с достоинством и вдохновенно что-то рассказывает гражданину в форме, указывая ему дорогу, а во-вторых, парочка не просто не приближается к воротам внутренней тюрьмы, а, напротив, улепетывает от нее со всех ног, хотя идут они, скажем, странно. Разумеется, это были Николай Горленко и только что вытащенный им из тюрьмы Владимир Морской.
— Это черт знает что такое! — говорил Морской и, даже оборачиваясь лицом к ненавистному дому ГПУ, продвигаясь вперед спиной, все равно продолжал ускоренным темпом отдаляться от него. Странно, но этот старый хлипкий особнячок казался Морскому огромным. И не ему одному. Все устные описания этого дома или статьи о нем обязательно включали нелепое «большое здание на углу Дзержинской и Совнаркомовской». Уже был возведен Госпром, уже начали взращивать домища Загоспромья, уже все знали, как может выглядеть действительно большой дом, но все равно имелось ощущение, что серый четырехэтажный особняк с прищуренными окнами-бойницами — огромный, затмевающий все вокруг монстр. Причем, к Морскому ощущение это пришло задолго до того, как он побывал в тюремном подвале. Даже давным-давно, поднимаясь в расположенный под крышей архив по широкой лестнице с мраморными ступенями, журналист жалел, что недавнее усовершенствование в виде деревянной кабинки лифта сейчас отключили, и чувствовал себя так, будто всходил на Эверест. «У страха глаза велики. Это было предчувствие. Я знал, что там моя погибель», — подумал сейчас Морской с тоской. А вслух сказал: — У вас там омерзительное содержание! Обсуждать, конечно, не комильфо, но и молчать нет мочи…
— Вы что, сопротивлялись при допросе? — Николай мрачно кивнул на разорванный рукав рубахи и ссадину, тянущуюся от локтя к ладони журналиста.
— Я? Разве я похож на идиота? Нет, не сопротивлялся. Да и допроса-то никакого не было. Бросили в камеру, ничего толком не объясняя. Почему? За что? «Начальство разберется», — говорят, а сами никакое начальство не вызывают… — Тут Морской и сам заметил, что с локтем что-то не то. — Это грандиозное увечье я получил, когда не увернулся от очередного приведенного в камеру гражданина. Там шесть кроватей, а людей толпа. Его втолкнули внутрь с такой силой, что он не удержался и упал, прям на меня. А я уже на что-то острое. Или на кого-то, кто, спросонья не разобравшись, толкнул в ответ. — Морской поежился, вспоминая. — Вся ночь, как в тумане. Жаль, что про это даже не напишешь. Но, черт возьми, какое унижение! Я там лишился всякого рассудка и вел себя как перепуганная крыса…