Разговор Николай вел тоже какой-то петляющий и неясный.
— А вот эта женщина… Тося, — говорил он как бы невзначай, — она действительно умалишенная? Я просто так интересуюсь. Почитал отчет о вашем задержании и удивился. То есть жила себе сумасшедшая тетушка в подвале у деда Хаима, а вы, совершенно ее не зная и с ней не общаясь, все же каждый раз, навещая бывшего тестя, заходили в подвал и заносили немного провизии или вещей. Почему?
— Так принято, — неопределенно пожимал плечами Морской. — Одиноких и слабых надо поддерживать, голодных — подкармливать. Хаим ввел такие порядки, и кто я такой, чтобы с ним спорить?
— Жалко ее, — вздыхал Коля. — Я таких ужасов про нашу психиатричку наслушался, а тут живого человека туда отдали… Не страшно вам?
— Я не отдавал, — пожимал плечами Морской. — Я пришел, когда обыск уже шел, вы же читали отчет. Не переживайте. Наверняка Хаим попросит Якова, а тот настоятельно порекомендует кому следует, чтобы Тосю нашу не смели обижать.
— Вообще-то Яков мне те страсти-мордасти про свое заведение и рассказывал. Хотя вы правы, одно дело больница в целом, другое — подопечная собственного тестя. Надеюсь, все с ней обойдется, а то Света очень волнуется. Она хоть и виновата кругом…
— Да ни в чем она не виновата! — перебил Морской, не выдержав. — Насмотрелась ужасов во время голода, потеряла всех родных, вот психика и не выдержала…
— Не Тося ваша виновата, а моя Света, — пояснил Николай, немного смешавшись, и ускорил ход.
Свернули к Пассажу. Полупустые, но идеально вымытые и отлично декорированные элитные витрины напоминали о прошлой близости Города к Европе. Подчеркивали свое церковное предназначение громадные купола нынешнего нефтяного склада, который дочка Морского за сходство с кондитерским изделием с детства именовала исключительно «вафельная церковь».
«Лариса! Девочке всего 11 лет…» — Морской подумал, что хотя бы ради дочери нужно постараться во что бы то ни стало выйти сухим из воды, и ироничная вселенная тут же послала свое шальное, насмешливое предзнаменование в виде грязных брызг.
Узкую полоску тротуара возле магазинов недавно покрыли асфальтом, и местные продавщицы, спасаясь от предположительно вредных паров, то тут то там выплескивали на улицу ведра воды. Какой-то парнишка остановился прямо перед Старым Пассажем, стянул тельняшку и, кривляясь, просил «скупнýться».
— Не свое, не жалко! — захохотала молоденькая продавщица и тут же плеснула в сторону парня ведро воды. Явно нечистой, да к тому же еще и теплой.
Морской шарахнулся от долетевших до него брызг и с тревогой отметил, что Коля не только мгновенно прыгнул следом, словно охотник, упускающий дичь, но и резко схватился за рукоятку нагана.
Впрочем, увидев, что Морской никуда не бежит, Николай спокойно предложил:
— Пойдемте лодку возьмем на станции. В такую жару только у воды легчает.
Идея, конечно, слегка удивляла, но Морской противиться не стал. До ведущих почти к самой воде широких каменных ступенек, служащих местом дислокации городской лодочной станции, оставалось не больше пяти минут ходу.
Несущаяся вдаль узкая с этого ракурса полоска улицы Свердлова, окруженная дореволюционными доходными домами, напомнила Морскому давний разговор с Ириной. Несколько лет назад, стоя на этом самом месте, супруги Морские — тогда они еще имели полное право так называться — синхронно восхитились знаковым видом.
— Любимая, манящая дорога. Путь к вокзалу, уносящий в прекрасное будущее! — пояснила свой восторг Ирина.
— Что вы? — изумился Морской. — Это действительно любимый символ и одна из трогательнейших харьковских панорам. Но значение ее — въезд в город. Дорога, по которой возвращаешься. Если видишь ее, значит, все хлопоты странствий уже позади, значит, ты дома и в безопасности. Окружающие дома участливо следят за ковыляющими от вокзала трамваями, приветствуя тебя. Поздравляя, что ты снова можешь быть самим собой…
Тогда супруги просто рассмеялись противоположности своих трактовок и пошли дальше. Тогда они еще были супругами и еще смеялись вместе…