- Эй, Горди, расскажи-ка нам ту самую историю, - внезапно попросил Крис, привставая.
- Какую? - переспросил я, хотя прекрасно знал, о чем он говорит.
Я ощущал какую-то неловкость, когда меня просили рассказать одну из моих "историй", - и это несмотря на то, что они пользовались неизменным успехом. Первым, кто узнал о моем желании стать, когда вырасту, писателем, был Ричи Дженнер, парнишка, который состоял полноправным членом нашей компании, пока его семья не переехала в 1959 году в Небраску. Уже не помню, чем мы занимались у меня в комнате, когда Ричи обнаружил в книжном шкафу под комиксами пачку исписанных от руки листков. "Это-то что такое?" - спросил он, заинтригованный. "Так, ничего..." Я попытался выхватить у него листки, хотя, признаться, не слишком настойчиво. В душе моей авторская гордость боролась с застенчивостью (кстати говоря, борьба эта продолжается и по сей день...) Пишу я всегда в одиночестве, отгораживаясь ото всего мира, как будто совершая нечто постыдное, словно юнец, занимающийся онанизмом, запершись в ванной. Писательский труд для меня нечто глубоко интимное, вроде секса, хотя я знаю и совершенно противоположные примеры. Так, один мой знакомый писатель обожает работать, устраиваясь в витринах книжных магазинов или супермаркетов. Это потрясающе, до безрассудства храбрый человек, и я всегда мечтал иметь такого друга, с которым можно было бы пойти в огонь и в воду...
Почти до вечера Ричи просидел на моей кровати, "заглатывая" мою писанину, навеянную сюжетами все тех же комиксов или же детских ночных кошмаров, о которых говорил Верн. Закончив чтение, Ричи посмотрел на меня как-то по-новому, будто впервые по-настоящему меня узнал, и заявил: "Отлично это у тебя получается, просто замечательно. А почему ты не покажешь это Крису?" Я ответил, что это мой секрет, и тут он пришел в недоумение: "Ну, почему же? Что тут такого? Ведь это не стишки какие-нибудь, наоборот, все ужасно круто и клево..."
Тем не менее, я взял с него слово никому не говорить про мои писания. Он, разумеется, пообещал и тут же раззвонил об этом всем и каждому, после чего скрывать мое тайное занятие стало совершенно невозможно. Большинству ужасно нравились мои рассказы о погребенных заживо, о казненных преступниках, восставших из мертвых, чтобы отомстить приговорившим их судьям, о маньяках, делающих из своих жертв котлеты, но главным образом, о частном детективе Курте Кэнноне, который "выхватив свой "магнум", принялся отправлять патрон за патроном в разверстую, зловонную пасть маньяка".
Почему-то я старательно избегал слово "пуля", употребляя только "патрон".
Впрочем, из-под моего пера выходили не одни лишь "ужастики". Была, к примеру, серия рассказов про Ле-Дио, маленький французский городок, который в 1942 году подразделение американских героев-пехотинцев пыталось отбить у фрицев (я тогда не знал, что союзные войска высадились во Франции лишь в 1944 году). На протяжении пяти лет - с девяти до четырнадцати - я написал четыре десятка рассказов о кровопролитных уличных боях в Ле-Дио, причем последняя дюжина появилась на свет исключительно по настоянию Тедди, который от этих историй был просто без ума (мне же они к тому времени осточертели до смерти). Он проглатывал страницу за страницей, при этом глаза у него были как полтинники, пот струился по физиономии, а в голове, похоже, грохотала канонада. Мне, конечно, льстил такой читательский восторг, но в то же время я стал опасаться, не свихнется ли Тедди окончательно от моего Ле-Дио.
Теперь это стало для меня способом заработать на кусок хлеба в гораздо большей степени, нежели удовольствием. Писательский труд ассоциируется у меня скорее с искусственным оплодотворением, а не с чувственным наслаждением, смешанным с неким комплексом вины, как в юношеские годы. Все происходит строго по правилам, зафиксированным в договоре с издателем, и пишущая машинка подчас вызывает у меня чувство отвращения. Это меня пугает: я вовсе не претендую на звание Томаса Вулфа наших дней, но все же мне хотелось бы оставаться именно писателем, а не халтурщиком от литературы.
- Только, пожалуйста, без ужасов, - взмолился Верн. - Хватит с меня кошмаров... Хорошо, Горди?
- Там нет никаких ужасов, - успокоил его Крис, - наоборот, это очень веселая история. Немного непристойная, зато веселая... Валяй, Горди, рассказывай. Повесели-ка нас, а то чего-то чересчур мы кислые.
- Это про Ле-Дио? - с надеждой спросил Тедди.
- Какой Ле-Дио, ты, псих ненормальный?! - Крис дал ему легкий подзатыльник. - Это про соревнование по поеданию пирожков.
- Да я ведь не успел еще даже записать эту историю, - начал я упрямиться.
- Плевать, рассказывай давай.
- Что, все хотят слушать?
- Конечно, все, - сказал Тедди. - Рассказывай, кончай ломаться.
- Ну, ладно. Дело происходит в одном городке, разумеется, вымышленном, под названием Гретна, что в штате Мэн.
- Г_р_е_т_н_а_? - заулыбался почему-то Верн. - Что это еще за название? В штате Мэн нет никакой _Г_р_е_т_н_ы_.
- Заткнись ты, придурок, - оборвал его Крис. - Сказали же тебе, что городок этот вымышленный.
- Так-то оно так, да уж больно идиотское название...
- Да вокруг полным-полно идиотских названий, - вполне резонно возразил Крис. - Как тебе, к примеру, нравится поселок Альфред, или Сако, или взять хотя бы наш родимый Касл-черти-бы-его-побрали-рок... Разве у нас есть скалы, не говоря уже о замках? [Касл-рок переводится как "замок на скале"] Да _б_о_л_ь_ш_и_н_с_т_в_о_ названий - идиотские, просто мы к ним привыкли и не думаем об этом. Правильно, Горди?
- Безусловно, - ответил я, хотя, честно говоря, подумал, что Верн прав, и Гретна - совершенно идиотское название. Интересно, чего это ради именно оно пришло мне в голову?
- Так или иначе, в этой самой Гретне, как и у нас, в Касл-роке, ежегодно праздновали День первых поселенцев...
- День первых поселенцев - это клево, - опять встрял Верн. - Я грохнул в прошлый раз всю свою заначку за год, но зато уж отвел душу... А этот Билли, сукин сын...
- Да заткнешься ты в конце концов?! - рявкнул Тедди. - Дай Горди рассказать.
- Да, конечно, конечно, - заморгал Верн, - пускай рассказывает.