– Да, Якуб Харисович! Настоящий мастер-класс! – захлопав в ладоши, сказал Торбов.
– Но у меня есть вопрос, зачем Ямпольский выкрал топор у Пиратова? – задумчиво спросил я.
– Думаю, чтобы спутать карты следствию, подложив топор со следами крови убитого. Пиратовский топор, это очевидно, не был орудием разделывания тела. То, чем расчленили тело, так и не было найдено на тот момент. Ямпольский заявляет, что не в курсе, чем Тряпко это проделал. Тряпко же говорит, что от улики избавился Ямпольский. Во всяком случае, из экспертизы стало ясно, что расчленен Бобров был топором Шурика, который кто-то из этих двоих сначала выкрал у этого бедолаги, а затем вернул его, предусмотрительно пригласив туда следователя. Мальцев и решил, что раз орудие убийства – у Шурика, то он и является убийцей.
– А как тогда кисть оказалась на обочине?
– Все по причине несобранности и спешки, ведь летом светает рано, Тряпко испугался, – Хикматов откинулся на стуле и потянулся за пачкой и зажигалкой. Закурив красный Marlboro, он опрокинул голову и на несколько секунд застыл в таком положении. – Спешка. Упаковка тела в мешок и, как следствие, неаккуратность. Транспортируя тело, кисть, лежавшая сверху, вывалилась из мешка. Вот и все. Если бы не эта кисть, я думаю, об исчезновении Боброва узнали бы не сразу, а спустя пару дней, что позволило бы убийцам за это время придумать что-то более внятное и перенести останки из пруда в другое место.
– Как-то не похоже на Ямпольского все это, – прикуривая себе, коротко высказал я свое мнение.
– Нет, почему же? Думаю, расчленить тело предложил именно наш еврей. Знаешь почему? Потому что в доме Тряпко, на чердаке, обнаружили его футболку, полную крови Боброва. Намеренно, сохранив эту невероятно сильную и неоспоримую улику, да еще и на чердаке, которым никто никогда не пользовался, Ямпольский себя обезопасил от предательства своего сотоварища. Против Тряпко и вправду улик гораздо больше, против Ямпольского только заявления убийцы, но, думаю, этих заявлений и косвенных улик будет вполне достаточно, чтобы доказать вину этих обоих подлецов в суде. Да?
– Думаю, вполне себе. Ну, теперь невыясненных моментов вроде бы и не осталось. Теперь все ясно, как день.
– Ничего не было бы без вашей помощи, господа соучредители. Мы хорошо поработали. Дело закрыто, продажи идут в гору, а значит, все не так уж плохо. А самое главное – мы нигде не фигурируем, поэтому все наши ошибки так и остались известными только нам. Никто не скажет, что, мол, поначалу мы совершали ошибки. Подумать только, как долго мы ходили по ложному следу, – мы вышли на веранду, Хикматов вновь закурил и принялся насвистывать какую-то мелодию.
– Мне кажется, – довольным голосом начал я, – личность убийцы мы установили давно. Сложнее было доказать!
– Ты, как всегда, прав, мой друг. Но кулаки Марка тоже сделали свое дело, и мы в итоге добились долгожданного успеха. Кстати говоря, завтра нам нужно будет отгрузить тридцать тонн помидоров, – стряхнув пепел с сигареты, сказал Якуб.
– Так точно, капитан! – Торбов улыбался во все тридцать два. – Много у нас еще урожая ожидается?
– По моим подсчетам, мы сможем собрать еще тонн сто помидоров и столько же огурцов, – подмигнув Хикматову, сказал я.
– Господин Акшаров? – улыбнулся он в ответ. – Я смотрю, вы все-таки проявили интерес к нашему общему делу?
– А как же? Я поговорил с фермерами, скорректировал свою стратегию и теперь мы семимильными шагами движемся к огромной прибыли! Все это – только начало, друзья.
– Пойдемте, выпьем за это, – тихо сказал Торбов.
Ночь опускалась на Акулово. Вечерний ветер обещал небольшой дождик, гонимый с севера, откуда-то из Москвы. В траве начали свои песенки сверчки. Жители деревни, наконец-то, отошли от того шока, что им пришлось испытать за последнее время. Все беды рано или поздно кончаются. Как говорится, после любой черной полосы начинается белая, впрочем, равно как и наоборот.
Дело шло к полуночи, но три учредителя продолжали свое бурное веселье в новой резиденции. Им предстоит еще много работы. Кропотливой, заурядной, не столь интересной, как расследование убийства. Но надо сделать что-то тяжелое, чтобы потом оставалось делать только что-то легкое. В нашей жизни иначе и быть не может.