Подошел Сафьянов и высказал свое мнение:
— Антона убил человек, которому он доверял. Бедный мальчик.
Все, кроме билетерши, наклонились над трупом.
— Он напал на меня, как сумасшедший, — повторяла билетерша со страхом. — Видели бы вы его глаза!
— Что за глаза такие? — повернулся к ней Степанов.
— Ужасные глаза, ужасный взгляд. И кричал: давай, мол, ключ! Отнял у меня всю связку ключей...
— Наверно, я за ним гнался, — решил Степанов.
— Нет, по-моему, за ним еще кто-то гнался, — возразила билетерша.
Сафьянов выпрямился и оглядел окружающих.
— А не мог он застрелиться? Антон не мог застрелиться? — парадоксально предположил премьер.
— Да — согласился Степанов, — пожалуй, мог. Вон и рука соответствующим образом повернута.
Сафьянов попросил своих охранников повернуть труп.
— Нельзя, нельзя! — крикнул Степанов.
Но, несмотря на его возражения, труп все же перевернули.
— Ни пистолета, ни стреляных гильз нет. Или он не стрелялся, или кто-то успел унести оружие.
— Да нет, так не стреляются.
— Почему же? В состоянии аффекта, например!
Диалог Сафьянова и Степанова прервала тревожная реплика Битнева:
— Она меня задела рукой, ледяной рукой!
— Кто? Кто задел?
— Снегурочка ваша!
— И ты упустил ее?
— Да ведь их трое, вы знаете. И может, они еще в театре.
Сафьянов распорядился обыскать театр. Его телохранители подчинились без особого энтузиазма. По-видимому, они не очень любили выполнять задания, не относящиеся к их прямым обязанностям.
Битнев разглядел Снегурочку и ее спутников лучше, чем Степанов. В руках одного из мужчин был довольно солидный сверток. Но непонятно, куда они исчезли.
События возможно было реконструировать следующим образом: из уборной матери Антон перебрался по карнизу к костюмерной, он запрыгнул вовнутрь и своим появлением испугал Снегурочку и ее спутников, очевидно, воров. Кстати, днем выяснилось, что украден костюм Снегурочки. Больше ничего грабители не взяли.
Степанов обратился к результатам видеонаблюдения. Но оказалось, что электричество, как назло, барахлило и потому ничего толком камеры не запечатлели. К обеду появилась еще одна новость. Антона застрелили из пистолета, изъятого у убитого охранника. Но как же такое могло произойти, ведь пистолет давно находился в сейфе в качестве вещественного доказательства?
Даниил Евгеньевич решительно объявил после совещания, что Антон Витальевич Томский покончил с собой. Степанов решил, что это версия Сафьянова, принятая начальником к сведению.
Степанов и Битнев шли пешком под легким снежком, падавшим с низкого неба редкими хлопьями.
— Сумасшедшие люди эти артисты, — нарушил молчание Андрей Алексеевич.
— Почему ты так решил? — спросил Степанов. Он даже немного обиделся, потому что уже чувствовал себя приобщенным к искусству.
— Вследствие личного общения, — отрубил Битнев.
— Да ты ни с кем особенно близко не общался. Разве что с билетершей.
— А мне хватило.
Они подошли к афише Большого.
— А ты разве не понял? Старуха-билетерша — это воплощенное будущее тех, кто сегодня считается красивым и знаменитым.
— По-моему, мы дождемся еще одного трупа.
— Труп как следствие театральных разборок?
— Вот именно.
— А тебе Даниил Евгеньевич еще не сказал?
— Не сказал что?
— Нам предстоит выслеживать Снегурочку до тех пор, пока мы ее не поймаем.
— Может быть, только ты и будешь караулить?
— Да нет, мы оба.
Дома Степанов поссорился с Машей и наорал на Чумарика. Жена обиженно поджала губы и примолкла.
— Где Николай? — сердито спросил Василий Никитич, устраиваясь на диване с газетой.
Сын услышал и появился из своей комнаты.
— Уроки сделал? — Степанов продолжал сердиться.
— Папа, ты что? Уроки — в школе. А в институте — курсовые и рефераты. А сейчас вообще каникулы.
Пекинес путался под ногами. Маша подхватила собачку на руки и унесла в спальню.
Ужин прошел в неловком молчании. Сын как будто что-то хотел сказать отцу, но не решался. Степанова нервировали отчаянные взгляды, которые Коля то и дело бросал на него. После еды он сам отозвал сына в коридор:
— Говори, что там у тебя стряслось?
— Я скажу, только пойдем ко мне.
Они вошли в комнату Николая и плотно прикрыли за собой дверь. Собравшись с духом, сын спросил в свою очередь:
— Пап, ты уже догадался?