Галина с трудом вытащила из-под одеяла руку. Окольцованная птица. И про каждую царапинку на обручальном кольце можно рассказать целую историю. Вот впадинка — прищемила в ванной комнате в «Ритце», когда пригласили в Центр Помпиду. А вот совсем тонкая прерывистая линия — отбивалась в Неаполе, хотели ее увезти к какому-то мафиозному боссу. А вот это — муж ударил. И все-таки они связаны, даже после развода. Ведь он навсегда остался ее единственным законным. Все остальные были только любовниками. Но главным всегда была карьера, карьера примадонны. Кольцо, которое никак не снималось, — знак единственного на всю жизнь брака.
Она снова вспомнила, как Сафьянов хлопал Молочковой. Тогда ей хотелось бежать, спрятаться от людей. А тут мальчишка, Антон, сын. Ссора, раздражение. Странные звуки. Он ударил ее? Или выстрелил? И — тьма. Ее куда-то несли, везли.
И вот она здесь, в этой палате. Нет сил пошевелиться. Она не может говорить. Что с ней случилось? И неужели это навсегда? В палату входили врачи, медсестры, входили и выходили. Капельница, еще какие-то медицинские приборы. В палату заглядывают еще какие-то люди, но это уже явно не врачи. Ей кажется, она ощущает знакомый запах. Это запах ее песика, Чумарика, исходящий от одежды одного из парнишек, которые бестолково ходят по палате. Потом они зачем-то меняют кровати. Колесики скрипят по полу. Галина все видит. Соседка ее тоже, наверно, все видит. Но они ничего не могут сказать, не могут произнести ни слова. Тяжелые, неповоротливые тела не повинуются им. Галина так и не поняла, что глупая мальчишеская шутка внезапно сделала ее другим чело- веком.
А потом она и соседка снова остались одни в палате. Галина смотрела в зеркало, где отражалось лицо соседки. Томская давно заметила, что губы женщины живо реагируют на окружающее. Женщина то морщила губы, то надувала, то вдруг на ее неподвижном лице появлялось подобие улыбки. Если бы Галина Николаевна могла увидеть себя со стороны, то есть если бы она захотела внимательно понаблюдать за собой, то заметила бы точно такие же движения. Но сейчас ей почему-то было неинтересно смотреть на свое лицо, гораздо интереснее наблюдать за другим человеком. И вдруг лицо соседки замерло, как будто окаменело. Только усики над верхней губой шевелились едва приметно. Ага, значит, это шевеление вовсе не зависело от того, жива или мертва женщина. Палату заполнили люди, медсестры, санитары. Вскоре кровать опустела. Галина осталась одна в палате. Ей было тоскливо. Коситься на себя в зеркало не хотелось, ведь там отражалось ужасное забинтованное лицо. Она сознавала, что ее лицо, конечно же, чудовищно изуродовано. Было ясно, что на сцене ей уже больше не бывать.
По утрам бывал обход. Толстый профессор показывал студентам рентгеновские снимки и что-то объяснял. Она догадалась, что не может говорить вследствие травмы головного мозга. Постепенно ею овладевало страстное желание отомстить тому, кто сделал ее калекой. Месть — вот единственное, что ей остается в этой жизни. Она пыталась вспомнить, что же все-таки произошло в тот роковой вечер. Сын? Нет, на Антона она не держала зла. Он всего лишь хотел ее попугать, чтобы получить наконец деньги. Нет, это не Антон искалечил ее.
Она удивлялась тому, что никто ее не навещал. Ни сын, ни сослуживцы, ни тетка. Еще возможно было понять, почему не приходит Мих-Мих. Зачем ему искалеченная любовница? Но родные! Почему они бросили ее? И сослуживцы. Должны же они хоть раз заглянуть, хотя бы из приличия. Но никто не появлялся. В конце концов она связала отсутствие посетителей с тем самым передвижением кроватей. Да, ее нарочно спрятали. Так она полагала. Но она, назло им всем, выздоровеет и отомстит. В палате она по-прежнему лежала одна. Новой соседки не появилось. Потом профессор сделал новые распоряжения.